— Двенадцать тысяч. На семь дней. На пятерых хватит.
Олег бросил купюры на край стола так, будто расплачивался в кассе, и даже не поднял на меня глаз. Сразу уткнулся в смартфон, пролистал что‑то большим пальцем.
Я в это время металась между плитой и духовкой. На конфорках булькали три кастрюли, духовка разогрета до ста восьмидесяти. Младшая с вечера просила блины к завтраку, средний напоминал про котлеты с собой в школу, старшая осторожно поинтересовалась: «Мам, а можно торт? У Марии день рождения».
Двадцать лет я слушала одно и то же: «Хватит тратить. Учись экономить. Я здесь единственный, кто зарабатывает». Сначала он выдавал пятнадцать. Потом решил, что и это перебор.
— Цены выросли, — тихо сказала я. — Масло уже по сто семьдесят гривен за пачку.
— Значит, ищи скидки, — отрезал он, не отрывая взгляда от экрана. — Другие женщины как‑то справляются.
Другие женщины… Два десятка лет я варила, жарила, пекла. Стирала и гладила, таскала детей по кружкам и врачам. И за всё это время — ни одной своей зарплаты, ни одного перевода с пометкой «оплата труда».
Карта у меня, конечно, была — дополнительная к его счёту. Оформил сам. И каждый вечер устраивал ревизию. Без пропусков.
— Четыреста двадцать гривен в супермаркете. Что именно купила?
— Куриное филе, крупу, овощи.
— Странно. Неделю назад курица стоила дешевле.
Я почти не отвечала. Спорить с Олегом — всё равно что убеждать бетонную стену, что её поставили не туда. Он заместитель директора по закупкам в строительной фирме, привык считать каждую копейку. Правда, в основном чужую. Мои расходы для него тоже были «чужими».
Однажды старшая подошла с просьбой испечь торт. Не купить — именно испечь. «Мам, твой “Наполеон” вкуснее любого из кондитерской. Сделаешь для Марии?»
Я согласилась. Испекла. Мария выложила фото в соцсети, и вскоре её мама написала мне: «Оксана, сколько возьмёшь за такой же на юбилей мужу?»
Цену я назвала почти наугад — две тысячи гривен. Она согласилась сразу, без торга.
Две тысячи за один вечер. За муку, масло, яйца и четыре часа у плиты. Деньги я спрятала в жестяную банку из‑под чая и поставила её на самую верхнюю полку шкафа. Туда Олег никогда не заглядывал — кухня для него существовала только как место приёма пищи.
В первый месяц я испекла семь тортов. Во второй — уже одиннадцать. Слухи распространялись быстрее любой рекламы.
Я купила отдельную сим‑карту. Достала старый телефон дочери, почистила, установила мессенджер. Заказы принимала днём, пока Олег был на работе. Пекла тоже в дневные часы. К его возвращению кухня сияла чистотой, а ужин стоял на столе.
Банка постепенно тяжёлела.
Через год у меня выходило по тридцать тортов в месяц. Иногда доходило до сорока. Я приобрела вторую духовку — компактную, настольную. Сказала Олегу, что старая плохо держит температуру.
— Сколько отдала? — спросил он.
— Девять тысяч.
— Немало.
— Из хозяйственных средств, — ответила я.
Он лишь пожал плечами. Для него девять тысяч за технику — пустяк. На собственные обеды в ресторанах он тратил больше. Я это знала: однажды он забыл распечатанную банковскую выписку возле принтера. Восемьдесят пять тысяч гривен в месяц — его личные расходы. Рестораны, костюмы, топливо для внедорожника, подписки, барбершоп. Восемьдесят пять — на одного. Двенадцать в неделю — на четверых.
Я не устраивала сцен. Я просто продолжала печь.
В 2020 году я оформила самозанятость. Подруга Наталия, бухгалтер, помогла с документами. Я открыла расчётный счёт на своё имя. Оплата стала поступать на карту, о существовании которой Олег не догадывался.
И однажды он увидел торт.
Субботним вечером он вернулся раньше обычного. Я не успела всё убрать: на столе красовался трёхъярусный свадебный торт — белоснежный, с золотым декором. Восемь часов работы.
— Это что такое? — остановился он в дверях кухни.
— Заказ. Для знакомой. У её дочери свадьба.
— Знакомой? А почему у нас здесь как в цеху?
Он распахнул холодильник. Внутри — ещё две заготовки: бисквитные коржи, контейнеры с кремом.
— Оксана, ты что, торгуешь? — произнёс он с таким выражением, будто я устроила подпольный бизнес у него под носом.