Работа в мастерской быстро вошла в ритм его жизни. К восьми утра он уже открывал ворота, а возвращался домой затемно — к восьми вечера. Под ногтями въедался мазут, поясницу ломило так, будто в неё вставили железный прут. Но усталость была честной, правильной. По вечерам он садился с Оксаной на кухне, пил крепкий чай и слушал её школьные истории: как какой‑то неугомонный парень из седьмого «Б» снова устроил мини‑взрыв на химии, перепутав реактивы. Олег смеялся — легко, по‑настоящему. Так он не смеялся уже много лет.
С татуировкой на шее он распрощался — несколько сеансов лазера, боль, ощутимые траты. Зато теперь на её месте осталась тонкая светлая полоска. Почти незаметная. Оксана, прищурившись, заметила, что шрам похож на запятую.
— И хорошо, что не точка, — усмехнулся он.
Прошёл почти год. Никакого Лекса больше не существовало. Был Олег. Просто Олег.
В марте, когда снег осел, стал серым и тяжёлым, он поехал по адресу, который когда‑то невзначай обронил Игорь. Там жил Тарас.
Пятиэтажка на краю города, облупленная, с запахом варёной капусты в подъезде. Дверь открыл Тарас — иссохший, в растянутой майке, с мутным взглядом. Узнал сразу, криво оскалился:
— А-а… Сынок. Решил проведать старика?
Олег ничего не ответил — лишь протянул тот самый жёлтый конверт.
Тарас заглянул внутрь, пересчитал беглым взглядом.
— Слушай, накинь ещё тысячу на бутылку. Уважишь родного.
Ореховые, водянистые глаза смотрели цепко. Такие же по цвету, как у него самого. И вдруг Олег отчётливо увидел в них только жалость к себе, привычную изворотливость и пустоту. Никакого тепла. Ничего, что можно было бы назвать отцовством.
Он вынул из кармана смятую купюру, положил сверху.
— За биологию, — произнёс ровно.
И, не задерживаясь, направился к лестнице. За спиной хлопнула дверь.
На улице мартовское солнце било в глаза. Он достал телефон.
— Мам, я скоро. Что купить?
— Олежка, возьми чёрного хлеба. И, если не сложно, пирожных к чаю. Игорь сегодня раньше освободится.
— Возьму. Всё будет.
Он убрал телефон и пошёл к остановке. В маршрутке прислонился лбом к холодному стеклу и думал о простых вещах. О том, что отец — это не тот, от кого тебе досталось родимое пятно полумесяцем под лопаткой. Отец — это тот, кто среди ночи мчится в отделение, чтобы вытащить тебя из беды. Тот, кто учит держать в руках гаечный ключ. Тот, кто молчит о правде лишь потому, что боится причинить боль.
Полумесяц под левой лопаткой никуда не делся. Но теперь это была всего лишь родинка. Просто отметина на коже. Тень, которая больше не имела над ним власти.