Она медленно расправила плечи и, не отводя взгляда, посмотрела прямо в глаза Надежде Степановне.
— Прекрасно. Значит, так и будет, — произнесла Оксана неожиданно спокойным, почти холодным тоном. — Если у вас больше нет дочери, то и у меня, выходит, нет матери. А раз так — я ничем не обязана посторонней пожилой женщине.
— Ты… что ты такое говоришь? — в голосе Надежды Степановны впервые мелькнула растерянность. — Деньгами меня упрекаешь? Этими жалкими копейками?
— Тридцать тысяч гривен каждый месяц, — отчётливо проговорила Оксана. — На лекарства, обследования, санатории. С этого дня переводов не будет. Я не содержу чужих людей. Прощайте.
Она сделала шаг назад и без колебаний закрыла дверь.
Щёлкнул замок.
В прихожей стало оглушительно тихо. Слышно было лишь её собственное тяжёлое дыхание. Пальцы предательски дрожали, но Оксана сцепила их в замок, заставляя себя не расплакаться.
Дверь спальни приоткрылась почти бесшумно.
Из комнаты вышел Дмитро. Он прилетел ночью и, уставший после перелёта, лёг отдохнуть, но громкие голоса в коридоре разбудили его.
Высокий, крепкий, с лёгкой небритостью, он остановился у стены, наблюдая. Работа акустическим инженером — он проектировал концертные залы — приучила его слышать нюансы. И сейчас он услышал главное.
Он подошёл к Оксане, всё ещё стоявшей у двери и смотревшей в глазок, будто проверяя, действительно ли всё это произошло.
Никаких расспросов не последовало. Дмитро просто обнял её за плечи, тёплыми ладонями крепко, но бережно сжал.
Она вздрогнула, затем устало выдохнула и опёрлась спиной о его грудь.
— Ты слышал? — тихо спросила она.
— До последнего слова, — спокойно ответил он. — И ты всё сделала правильно.
— Я выставила собственную мать… Это звучит ужасно.
— Ты не «выставила мать». Ты не позволила разрушить наш дом, — Дмитро мягко развернул её к себе. — Стоило тебе уступить — и всё бы покатилось. Сначала комната, потом регистрация, дальше — бесконечные претензии. А в итоге мы же оказались бы виноваты во всех их бедах.
— Она сказала, что у неё больше нет дочери…
— Значит, сняла с тебя все обязательства, — жёстко произнёс он. — Я рядом. И никому не дам унижать тебя. Даже если это женщина, которая тебя родила. Ты ответила ей зеркально — и честно.
Оксана посмотрела на него внимательнее. В его глазах не было жалости — только уважение и одобрение.
Он действительно гордился ею.
Тем, что она не сорвалась на крик, не стала оправдываться, не пыталась уговорить, а просто обозначила границу.
И это неожиданно придало ей сил.
Она вдруг ясно осознала: она больше не испуганная девочка, которая живёт в ожидании материнского одобрения. Она взрослая женщина. У неё есть достоинство. И есть человек, который стоит рядом.
А Надежда Степановна всё ещё стояла на лестничной площадке.
Происходящее казалось ей нелепым недоразумением. Она несколько раз дёрнула ручку — заперто. Нажала на звонок — в ответ гробовая тишина.
Соседка сверху приоткрыла дверь и с любопытством выглянула на шум. Надежде Степановне стало неловко. Схватив чемоданы, она поспешила к лифту.
Выбора не оставалось.
Придётся ехать к Софии.
«Ничего, — убеждала она себя, спускаясь. — Софийка мягкая, она мать не прогонит. Расскажу ей, какая Оксана неблагодарная, поплачем, вместе решим, что делать».
Такси остановилось у старой пятиэтажки, где в её квартире теперь жила София с Артёмом.
С трудом подняв тяжёлые чемоданы на третий этаж без лифта, Надежда Степановна перевела дух и нажала на звонок.
Дверь открыл Артём — в домашней майке, с усталым и недовольным выражением лица. Из глубины квартиры доносился детский плач и запах пригоревшей каши.
— Надежда Степановна? — удивлённо произнёс он. — А вы… с вещами? Вы же к Оксане собирались.
— Ой, Артём, впусти скорее, сил нет, — она протиснулась в тесный коридор, едва не задев зятя чемоданом. — Эта… эта змея меня выгнала. Представляешь? Родную мать на порог не пустила. Сказала, что знать меня больше не хочет.