Впрочем, выдающихся высот Артём так и не достиг.
Потянулись годы кочеваний по съёмным квартирам, рождение двоих детей почти подряд, бесконечные разговоры о том, что денег катастрофически не хватает. София жаловалась, вздыхала, строила планы, которые разбивались о реальность уже через месяц.
Надежда Степановна таскала им пакеты с продуктами, тайком оплачивала счета за свет и воду — разумеется, не посвящая в это Оксану. Всё должно было выглядеть так, будто младшей просто «немного не везёт», а старшая обязана подставить плечо.
Тем временем Оксана пропадала на высоте — среди строительных лесов, под потолками частных особняков и на холодных станциях метро. Она выкладывала сложные мозаичные панно, собирая из крошечных фрагментов камня целые истории. Пальцы были в ссадинах и микропорезах, кожа на ладонях потрескалась от клея и химических растворов. Вечерами она с трудом разгибала спину.
Но именно на эти, выстраданные, деньги и была куплена её квартира.
Без кредитов от родни. Без «помощи» матери. Без чужих вложений.
И теперь Надежда Степановна решила, что вправе распоряжаться этой жилплощадью так, будто речь идёт о чём-то общем, семейном, подлежащем перераспределению.
Это было уже не просто бесцеремонностью.
Это ощущалось как медленное, годами копившееся предательство.
Матери было удобно не видеть очевидного: у Оксаны есть своя жизнь. Свои планы. Свои отношения. Она — не приложение к чужим проблемам и не кошелёк с ногами.
Ей хотелось тишины после работы, а не постоянных наставлений и контроля в собственном доме.
Надежда Степановна даже не допустила мысли, что у старшей дочери может быть мужчина. Для неё Оксана словно существовала вне пола и возраста — удобный источник средств и квадратных метров.
Дмитро, жених Оксаны, находился в командировке и должен был вернуться в ближайшие дни. Как ему объяснить, что будущая тёща самовольно заняла их спальню? Как начать совместную жизнь с такого абсурда?
Нет. Этого она не позволит.
Внутри будто щёлкнул переключатель: мягкость, привычная уступчивость исчезли, уступив место ледяной ясности. Она больше не та девочка, которая безропотно отдавала любимые игрушки, лишь бы София не устроила истерику.
На следующий вечер в дверь позвонили.
Оксана взглянула в глазок и увидела мать. Рядом стояли два внушительных чемодана на колёсах и несколько коробок. Картина была более чем красноречивой.
Сердце на мгновение сжалось, но паника быстро сменилась раздражением.
Она распахнула дверь, однако с места не сдвинулась, перекрыв проход.
— Ну что ты стоишь? Такси ждёт внизу, сейчас водитель поднимет остальные вещи, — тяжело дыша, распорядилась Надежда Степановна, будто речь шла о давно согласованном переезде.
— Нет, мама, — спокойно ответила Оксана, опершись плечом о дверной косяк.
— В каком смысле «нет»? — мать растерялась. — Ты издеваешься? Я уже ключи соседке отдала, сказала, что съезжаю. Лариса пустила меня переночевать, но это же временно!
— Это решение ты приняла сама, — ровным голосом произнесла Оксана, намеренно избегая слова «мама». — Я вчера ясно сказала: я против.
— Ты меня на улицу выставишь? Родную мать? — Надежда Степановна повысила голос так, чтобы его наверняка услышали соседи. — Я же объясняла: у Софии тесно! Я всё делаю ради неё, ей эта квартира нужнее!
— Если для тебя важнее София, езжай к ней, — без эмоций ответила Оксана. — Пусть она и решает вопрос с жильём. Тем более квартира теперь у них.
— Там дети, гам, крики! Где мне там приткнуться — на кухне? — вспыхнула мать. — А у тебя две комнаты, и ты одна! Эгоистка неблагодарная!
— Я не одна, — тихо сказала Оксана. — И даже если бы была. Это моя квартира. Я её заработала. Ты сделала выбор — в пользу Софии. Теперь живи с этим выбором.
— Да как ты смеешь так говорить? Я тебя родила, вырастила!
— Ты растила помощницу для младшей, — жёстко перебила Оксана. — Удобный ресурс. Но ресурс исчерпан. Больше я никого содержать не собираюсь.
— Значит, выгоняешь? — задохнулась от возмущения Надежда Степановна. — Хорошо. С сегодняшнего дня у меня нет старшей дочери. Считай, что она для меня умерла!
Внутри у Оксаны что-то болезненно дрогнуло.
Боль была острой, почти физической.
Но вместе с тем — странно очищающей, словно рану прижгли огнём, и после этого уже невозможно притворяться, будто её не существовало.