— Оксана, оглянись вокруг: здесь пусто и гулко, будто в старом храме, — голос Надежды Степановны звучал уверенно, с хозяйской ноткой, пока она неторопливо расстёгивала пальто. — Тебе одной столько пространства ни к чему, это же неразумно.
— Мам, ты ещё обувь не сняла, а уже распоряжаешься моей квартирой? — Оксана стояла на пороге кухни, вытирая ладони полотенцем, испачканным следами смальты. — Можно узнать, к чему такие заявления прямо с порога?
— К тому, что я всё обдумала. Хватит этих разговоров о самостоятельности, пора поступать по‑семейному, — мать повесила пальто, не спрашивая разрешения, и прошла в гостиную, придирчиво осматривая дорогие стеллажи. — Софии сейчас непросто: двое малышей, Артём крутится на двух работах, а живут они в съёмной клетушке неизвестно у кого.
— София взрослая, она сама выбрала и мужа, и жильё, — спокойно ответила Оксана, хотя внутри уже начинало тревожно сжиматься.
— Вот именно — она выбрала семью, детей, продолжение рода. А ты выбрала… — Надежда Степановна обвела рукой комнату, где на столе лежали эскизы будущих панно. — Камни, стекло и тишину. Поэтому я решила так: перееду к тебе, займу маленькую комнату — мне много не нужно. А свою квартиру перепишу на Софию, пусть девочка наконец заживёт по‑человечески.
— Подожди, — Оксана медленно положила полотенце на стол. Голос её стал тише, но в нём появилась сталь. — Ты серьёзно собираешься жить здесь? Со мной? И это не временно?
— А в чём проблема? У тебя просторная сталинка, потолки высокие — хоть антресоль строй, — мать уже присела на диван, проверяя, насколько он удобен. — Я буду готовить, приглядывать за порядком. Ты ведь всё время на объектах пропадаешь. Всем только лучше.
— Всем — это кому? Софии? — Оксана подошла ближе. — А меня ты спросила? Вдруг у меня есть свои планы?
— Какие ещё планы? — фыркнула Надежда Степановна, поправляя причёску. — Ты одна, пятый год ни одного серьёзного мужчины рядом, детей нет. Зачем тебе такие хоромы? Это чистой воды эгоизм.
— Это не эгоизм, мама. Это моя квартира. Я купила её на деньги, которые заработала сама, — отчётливо произнесла Оксана.
— Ах, перестань, — отмахнулась мать. — Ты всегда была слишком расчётливой. София — она мягкая, сердечная, ей поддержка нужна. А ты крепкая, выдержишь. Значит, решено: завтра привезу вещи.
Когда тяжёлая входная дверь хлопнула, Оксана осталась стоять посреди комнаты.
Материнская логика напоминала бетонную плиту — холодную и непробиваемую.
В мире Надежды Степановны всё сводилось к простой формуле.
Есть София — младшая, обожаемая, вечно попадающая в «обстоятельства», словно хрупкая принцесса.
И есть Оксана — старшая, рабочая лошадка, у которой всегда найдутся «возможности».
Оксана подошла к столу, провела ладонью по шероховатой поверхности смальты.
Почти половину жизни она потратила на то, чтобы вырваться из бесконечного чувства долга.
София же росла будто редкий цветок под стеклянным колпаком.
Пока Оксана в восемнадцать лет по ночам замешивала цемент и училась резать камень, София подбирала курсы визажа и обсуждала модные тренды.
Тогда мать неизменно говорила: «Оксаночка, помоги сестре, ей так хочется красивое платье на выпускной».
И Оксана помогала.
Потом София вышла замуж.
Артём, её супруг, поначалу производил впечатление вполне приличного человека.