В июле Надя попала в больницу. Не в первый раз и, судя по тому, что говорили врачи, не в последний — но в этот раз что-то было иначе. Тише. Серьёзнее. Мать позвонила Гале на работу, и Галя сразу поняла по её голосу — не по словам, по голосу, — что нужно ехать сейчас.
Надя лежала в палате на двоих, у окна. Соседка — пожилая женщина с переломом шейки бедра — спала за занавеской. В палате пахло хлоркой и чем-то сладковатым, что Галя не могла определить.
Надя выглядела маленькой. Это было первое, что Галя подумала, войдя. Надя всегда казалась ей большой — старшая сестра, она всегда первая, она всегда больше. А сейчас она лежала под больничным одеялом и казалась меньше самого одеяла.
— Пришла, — сказала Надя. Не упрёк — просто констатация.
— Конечно, — сказала Галя и села рядом.
Мать вышла в коридор — поговорить с врачом. Они остались вдвоём.
— Михаил приходил, — сказала Надя. — Вчера. Принёс абрикосы. Я не могла есть, но он всё равно принёс.
— Хорошо, — сказала Галя.
— Ты знаешь, что происходит? — спросила Надя. — Между нами?
Галя посмотрела на неё.
— Знаю, — сказала она тихо.
Надя закрыла глаза на секунду. Потом открыла.
— И?
— И ничего, — сказала Галя. — Это хорошо. Это правильно.
Надя долго молчала. Смотрела в потолок.
— Ты так думаешь? — спросила она наконец.
— Да, — сказала Галя. И это была правда. Не вся правда, но часть её — та, которую можно было произнести вслух.
Михаил приходил в больницу через день. Галя знала это от матери, от Нади — сама она старалась приходить либо рано утром, пока он ещё не приходил, либо поздно вечером, когда уже уходил.
Один раз они всё-таки столкнулись. Галя входила, когда он выходил — буквально в дверях палаты, лицом к лицу. Он посторонился, она прошла, он придержал дверь.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый.
Надя смотрела на них обоих — с кровати, молча. У неё было такое лицо, как будто она знает что-то, чего не знают они. Наверное, она и правда знала.
Галя не оборачивалась, когда он уходил. Слышала его шаги в коридоре — ровные, неторопливые. Потом тишина.
— Садись, — сказала Надя.
Галя села.
— Он хотел с тобой поговорить, — сказала Надя. — Я попросила его не сейчас.
Галя не ответила.
— Он думает, что ты его избегаешь, — продолжала Надя. — Я сказала, что у тебя много работы.
— Спасибо.
— Не благодари, — сказала Надя. — Я сделала это не для тебя.
Галя посмотрела на неё.
— Для кого?
Надя улыбнулась — слабо, только уголками губ.
— Для себя. Мне проще, когда ты не здесь. Не потому что я тебя не люблю. Просто… — она помолчала, подбирая слова. — Просто с тобой рядом я всё время думаю, что ты думаешь. А с ним я просто живу. Понимаешь?
Галя понимала. Именно это и было невыносимо — что понимала.
Август пришёл с дождями. Надю выписали в середине месяца — не потому что стало лучше, а потому что дома спокойнее, сказал врач. Дома — значит с семьёй. Значит, так лучше.
Михаил продолжал приходить. Теперь — каждый день. Галя выстроила свой распорядок так, чтобы они с ним пересекались как можно реже. Утром — на работу, когда он ещё не приходил. Вечером — после восьми, когда он уже уходил.
Но однажды она пришла раньше. Просто отпустили с работы в шесть — начальник уехал, делать было нечего. Она вошла в квартиру и услышала его голос — из комнаты Нади. Негромкий. Ровный. Он что-то читал вслух — стихи, кажется. Она стояла в прихожей и слышала, как Надя смеётся — тихо, почти беззвучно, но это был её смех, настоящий.
Галя тихо разулась. Прошла на кухню. Поставила чайник. Смотрела в окно на мокрый двор, на скамейку, где они сидели втроём в июне, и думала, что вот это — вот этот звук Надиного смеха — и есть то, ради чего она уходит рано и приходит поздно.
Не жертва. Не благородство. Просто — этот звук.
Чайник закипел. Она налила себе чай. Сидела одна на кухне и пила чай, пока в соседней комнате кто-то читал стихи вслух, и это было невыносимо и правильно одновременно.
В сентябре Надя сказала ей. Не спросила — сказала. Они сидели вечером вдвоём — Михаил ушёл час назад, мать была у себя, — и Надя вдруг произнесла без предисловий:
— Мы с Михаилом… Ну. Ты понимаешь.
— Понимаю, — сказала Галя.
— Я хочу, чтобы ты знала.
— Я рада.
Надя посмотрела на неё долго. Так она смотрела в детстве, когда проверяла, правду ли говорит Галя или просто говорит то, что надо.
— Ты правда рада? — спросила она тихо.
— Правда, — сказала Галя. И снова — это была правда. Не вся, но та часть, которая больше всего похожа на правду.
Надя отвернулась к окну. Долго молчала.
— Я не прошу тебя понять, — сказала она наконец. — Я просто хочу, чтобы ты знала.
— Я знаю.
— И ещё, — Надя помолчала. — Я знаю про тебя. Что ты… что ты тоже.
Галя не ответила.
— Я знала с самого начала, — продолжала Надя. — Ты думаешь, я не вижу? Тридцать лет смотрю на тебя. Я всё вижу.
— Надя.
— Не надо ничего говорить. Просто знай, что я знаю. И что мне… — она на секунду закрыла глаза. — Мне очень жаль. Что так получилось.
Галя встала. Подошла к окну, встала рядом с сестрой. Они стояли рядом и смотрели в мокрое стекло, за которым горели чужие окна.
— Не надо жалеть, — сказала Галя. — Всё правильно.
Надя взяла её руку. Просто взяла — как в детстве, когда они шли по тёмной улице и Надя всегда брала младшую за руку, хотя никогда не говорила зачем.
Они стояли так долго. Две сестры у мокрого окна, разделённые тем, о чём обе знали и о чём обе молчали.