Галя уступила сестре всё: детскую кровать у окна, лучший кусок пирога, маму в трудные ночи. Но Михаила она уступать не собиралась. До того дня.
Их мать всегда говорила, что Надя появилась на свет первой, потому что спешила. Галя — потому что не торопилась никуда. Между сёстрами было три года и целая пропасть, которую они всю жизнь перешагивали, не замечая.
Надя была старшей. Это означало многое: первой садилась за стол, первой выбирала платье из тех двух, что мать привозила с рынка, первой получала поцелуй на ночь — пока Галя ждала своей очереди, уже засыпая. Но Галя не обижалась. Так было устроено. Старшая — значит первая. Младшая — значит ждёт.
Когда Гале было семь, а Наде десять, мать впервые не пустила Надю на физкультуру. Учительница прислала записку: «Ваша дочь падает в обморок на уроке». Мать долго молчала над этой запиской, потом сложила её вчетверо и убрала в ящик комода, где хранила документы. Галя видела, как у матери задрожали руки.
Потом начались больницы. Сначала редко — раз в полгода, потом чаще. Надя приезжала оттуда похудевшей и злой, первые дни огрызалась на всех, потом постепенно отходила. Что именно с ней происходило, Гале не объясняли. «Сердечко», — говорила мать. «Сердечко барахлит».
Гале было четырнадцать, когда она случайно нашла в интернете название болезни, написанное на одном из Надиных рецептов. Она прочитала всё, что там было написано. Долго сидела перед монитором. Потом закрыла вкладку и пошла помогать матери чистить картошку, и ни слова не сказала.
С того дня она знала. И носила это знание в себе молча — как носят что-то слишком тяжёлое, о чём нельзя говорить вслух, потому что если скажешь — станет правдой окончательно, без возможности отступления.
Надя, впрочем, сама всё понимала. Она никогда не говорила об этом прямо, но иногда, в редкие вечера, когда они лежали в темноте каждая на своей кровати и не спали, Надя вдруг произносила что-нибудь такое, отчего у Гали перехватывало дыхание.
— Как думаешь, там что-нибудь есть? — спросила она однажды. — После.
— Не знаю, — ответила Галя. — Наверное.
— Я думаю, ничего, — сказала Надя. — И знаешь, это даже лучше. Не надо будет беспокоиться.
Галя не ответила. Она смотрела в потолок и думала, что Надя, наверное, самый смелый человек из всех, кого она знает. Смелее, чем она сама. Смелее, чем мать, которая до сих пор говорит «сердечко».
Михаил появился в их жизни в конце апреля, когда ещё не сошёл последний снег в тени домов, а деревья стояли голые и мокрые, как после долгой болезни.
Он переехал в соседний подъезд вместе с матерью — отец остался в другом городе, на этом подробности заканчивались, и Галя не спрашивала. Ему было пятьдесят три года. Галe — пятьдесят. Наде — пятьдесят три, как и ему, но Надя выглядела старше своих лет: болезнь брала своё, не торопясь, но неуклонно.
Первый раз Галя увидела его во дворе. Он нёс сумки из магазина — тяжёлые, судя по тому, как напрягались плечи. Остановился, поставил одну на скамейку, поправил. Она проходила мимо и он поднял голову, и они посмотрели друг на друга — секунду, не больше.
— Добрый день, — сказал он.
— Добрый, — ответила она и пошла дальше.
Ничего особенного. Обычная вежливость соседей. Но дома она поняла, что идёт быстрее обычного, и руки у неё холодные, и она не помнит, зачем вообще выходила во двор.
Через неделю они столкнулись у лифта. Он ехал на третий этаж, она — на пятый. Лифт был маленький, старый, с зеркальной дверцей, от которой пахло чем-то металлическим. Они стояли рядом и смотрели на свои отражения.
— Вы давно здесь живёте? — спросил он.
— Двадцать лет, — сказала она. — С тех пор, как замуж вышла.
— А муж?
— Умер. Восемь лет назад.
— Простите.
— Ничего.
Лифт остановился на третьем. Он вышел, обернулся:
— Михаил.
— Галина, — ответила она. — Галя.
Дверь закрылась. Она поехала на пятый и весь остаток вечера думала о том, что у него спокойные глаза. Не грустные, не весёлые — просто спокойные. Как у человека, который многое пережил и научился с этим жить.
Надя познакомилась с ним случайно — или то, что Галя считала случайностью. Потом, перебирая в памяти, она понимала, что ничего случайного не было. Просто она, Галя, сама привела его в их жизнь.
Это произошло в мае. Галя попросила Михаила помочь перенести старый шкаф — соседка снизу жаловалась на скрип в полу, шкаф нужно было сдвинуть. Михаил пришёл в субботу утром, в старой клетчатой рубашке, деловой и немногословный. Надя в тот день была дома — чаще она лежала, но в хорошие дни выходила на кухню, сидела с чашкой чая, смотрела в окно.
Галя не успела предупредить его о Наде. Не успела предупредить Надю о нём. Или, если быть честной с собой — не захотела. Не потому что что-то задумала. Просто когда думаешь о человеке слишком много, начинаешь прятать его от всех остальных, как прячут что-то ценное.
Надя сидела на кухне, когда они вошли. Подняла голову. Посмотрела на Михаила — внимательно, без смущения, так, как смотрят люди, которым уже нечего терять в мелочах.
— Сестра, — сказала Галя. — Надя.
— Михаил, — сказал он и кивнул.
Надя кивнула в ответ. Галя повела его в комнату, где стоял шкаф.
Шкаф они сдвинули за двадцать минут. Потом Михаил вымыл руки и Надя предложила чай — просто так, как предлагают чай соседу, который помог. Галя ставила чашки и краем уха слышала, как они разговаривают на кухне. О чём — не разобрать. Потом засмеялась Надя. Не громко — тихо, как она смеялась в последние годы, берегя дыхание. Но это был её настоящий смех, не вежливый, а живой.
Галя долго стояла с чашкой в руках, не заходя на кухню.
Июнь выдался тёплым, почти жарким по меркам их города. Михаил стал заходить чаще — сначала с каким-то поводом, потом и без повода. Приносил что-нибудь с рынка — абрикосы, молодой укроп, однажды принёс домашний сыр, который продавала какая-то женщина с самодельной тележкой у автобусной остановки.
Галя замечала всё. Как он садится так, чтобы Надя была в поле зрения. Как подхватывает нить разговора именно тогда, когда Надя начинает задыхаться и не может договорить фразу — не из жалости, а чтобы дать ей время, не делая из этого события. Как смотрит на неё — не с тревогой, не с той мучительной осторожностью, с которой смотрят на больных люди, не знающие как себя вести. Просто смотрит. Как на человека.
Надя расцветала в его присутствии. Это было видно так явно, что Галя иногда боялась поднять на неё глаза — боялась, что Надя прочитает на её лице то, что она так старательно прятала.
Однажды вечером, когда Михаил ушёл, Надя долго сидела у окна. Галя убирала со стола, слышала её дыхание — ровное, глубокое, почти спокойное.
— Он хороший человек, — сказала Надя наконец.
— Да, — согласилась Галя, не оборачиваясь.
— Знаешь, что странно? Мне с ним легко. Не потому что он что-то делает. Просто легко. Я давно так не чувствовала.
Галя поставила чашки в раковину. Открыла воду.
— Это хорошо, — сказала она. — Хорошо, что тебе легко.
Вода шумела. Надя молчала. Галя мыла чашки и думала, что вот оно — вот то, о чём она боялась думать. Уже случилось. Уже произошло. И теперь она стоит над раковиной с мокрыми руками и притворяется, что ничего нет.
Есть вещи, которые понимаешь не умом — телом. Галя поняла именно так, в конце июня, когда они втроём сидели на скамейке во дворе и Надя попросила Михаила поправить ей плед на плечах — она мёрзла даже в жаркие дни. Он поправил — бережно, двумя руками, — и на секунду задержал ладони на её плечах. Просто секунду. Надя не отстранилась.
Галя смотрела на это и чувствовала, как что-то внутри — не рвётся, нет, рваться слишком громко — просто тихо складывается. Как складывают вещи, которые больше не нужны.
В ту ночь она не спала. Лежала и думала — не о том, что она чувствует к Михаилу, это она знала давно. А о том, что теперь делать с этим знанием.
Надя умирала. Не сейчас, не завтра — но умирала. Её сердце работало на износ, лекарства делали своё дело, но с каждым годом их становилось больше, а промежутки между госпитализациями — короче. Прошлой зимой она пролежала в больнице три недели. Врач говорил с матерью тихо, в коридоре, но Галя слышала.
И вот этот человек — Михаил, с его спокойными глазами и тяжёлыми сумками из магазина — смотрит на Надю так, как давно никто на неё не смотрел. И Надя смотрит на него. И между ними что-то есть — живое, настоящее, то, что бывает редко и не спрашивает разрешения.
Галя спросила себя: имею ли я право?
Надя умирала. Это был не страх и не преувеличение — это был медицинский факт, который Галя носила в себе много лет. И вот человек, которого она полюбила — впервые за восемь лет после смерти мужа, впервые так, что холодеют руки просто от его голоса в коридоре — этот человек смотрит на умирающую. Смотрит так, как смотрят раз в жизни.
Как забрать это? Как сказать: нет, подожди, это моё? Как соревноваться с тем, у кого нет времени на соревнование?
Нельзя злиться на Надю. Нельзя завидовать умирающей сестре. Нельзя хотеть своего счастья, зная, что твоё счастье — это её последнее. Если Галя выберет себя — она отнимет у Нади единственное, что у неё осталось. Не злом — просто самим фактом своего существования рядом с ним.
Галя лежала в темноте и понимала, что решение уже принято. Не сейчас — раньше, в ту секунду, когда она увидела его руки на Надиных плечах и почувствовала, как внутри что-то сложилось. Просто теперь признала это.
И не смогла ответить утвердительно.
Она начала уходить. Не сразу, не грубо — тихо, как уходит вода из ладоней. Нашла дополнительные смены на работе — она работала бухгалтером в небольшой строительной компании, смены там случались нечасто, но Галя попросила, и ей дали. Стала задерживаться после работы — то в магазине, то у подруги, то просто шла домой пешком, длинной дорогой, через парк.
Дома она бывала реже. Когда приходила — Михаил иногда уже сидел у них, пил чай, разговаривал с Надей. Галя здоровалась, переодевалась, находила какое-нибудь дело на кухне или в своей комнате.
Надя смотрела на неё иногда — внимательно, с тем выражением, которое Галя знала с детства. Надя всегда умела смотреть так, будто видит насквозь. Но ничего не говорила.
Однажды, в начале июля, Михаил встретил Галю в подъезде — она возвращалась с работы, он выходил. Остановился.
— Вас почти не видно последнее время, — сказал он.
— Работы много, — ответила она.
Он посмотрел на неё. Долго — дольше, чем требовала вежливость.
— Надя скучает, — сказал он наконец.
— Я скоро буду раньше приходить, — сказала Галя. — Как работа спадёт.
Она прошла мимо него к лифту. Нажала кнопку. Чувствовала его взгляд — не оборачивалась.
В лифте она смотрела на своё отражение в металлической дверце. Лицо было обычным. Спокойным. Она умела делать лицо спокойным — научилась ещё в детстве, когда лежала в темноте и ждала своей очереди на поцелуй.