Его сравнениями — не вслух, а глазами. Каждый раз, когда Анна делала что-то «не так», он смотрел так, будто она нарушила правила, написанные кем-то другим. И однажды ночью она проснулась от того, что Илья сидел в гостиной. В темноте. В полном молчании. — Ты чего?.. — Анна тихо подошла, накинула плед ему на плечи. Он вздрогнул. — Я слышал… — он провёл пальцами по лицу. — Её шаги. Анна застыла. Он говорил тихо, но уверенно, будто это факт. — В коридоре. Там, где она всегда ходила ночью пить воду. Я слышал… Она присела напротив, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Илья… её нет. Он поднял взгляд. — А почему тогда я её чувствую? И Анна впервые подумала, что эта история — не про память.
Что в этом доме живёт не призрак.
Непережитое, ржавое, чёрное.
Оплетающее стены. И однажды оно начнёт душить. Дом, который не хотел отпускать прошлое На следующий день Анна проснулась раньше Ильи.
Сон не пришёл — он только отпустил её на пару часов, и этого хватило, чтобы понять: в доме что-то глубоко неправильное. Не мистическое, не сверхъестественное — хуже. Живое. Психологическое. Вросшее в стены так же прочно, как Маринины вещи в шкаф. Анна долго смотрела на дверь спальни.
Внутри — холод, похожий на предчувствие. Она вышла на кухню и замерла. На столе стояла чашка.
Чужая чашка. Не их. Не её. Та самая — кремовая, с золотым краем, с трещинкой у ручки. Анна её вчера положила на верхнюю полку, чтобы не задеть случайно. Теперь она стояла в центре стола.
Будто кто-то пользовался. Но Илья спал. Анна подняла чашку.
Запаха тоже. Только ощущение — будто она вторглась в чужой ритуал. Илья спустился через час — сонный, помятый. Увидел чашку и смутился. — Зачем ты её поставила? — спросил так, словно Анна сделала что-то безумное. — Я? — Анна повернулась. — Это не я. Он замер. — Значит… — он сглотнул. — Значит… она… — Илья. — Анна сказала жёстче, чем хотела. — Хватит. Это чашка. Просто чашка. Он отвернулся. Но больше она не делала вид, что «понимает». Через несколько дней Анна решила разобрать второй шкаф — тот, что стоял в коридоре.
Ей нужна была её жизнь. Шкаф открылся.
И Анна увидела внутри: • аккуратно разложенные платки;
• два свитера — явно женские;
• коробку с записками, квитанциями, мелочами;
• и сверху — тетрадь в мягкой обложке. Дневник. На первой странице тонким почерком было написано:
«М.» Анна села прямо на пол.
Пролистнула пару страниц — она не собиралась читать всё, но взгляд цеплялся за отдельные фразы: «Он снова ушёл поздно…»
«Я устала оправдываться за слёзы…»
«Этот дом давит, в нём мало воздуха…»
«Я не хочу быть для него только тенью.»
«Если бы он только слышал меня…» Анна дёрнула рукой — словно на запястье лёг чей-то холодный пальчик. «Марина».
Живой человек, который жил в этом доме и…
чувствовала ровно то же самое. — Что ты делаешь? — голос Ильи прозвучал за спиной так резко, что Анна вздрогнула. Он стоял с перекошенным лицом, взгляд прикован к дневнику в её руках. — Ты… копалась в её вещах? Анна медленно закрыла тетрадь. — Илья. Ты обещал, что уберёшь…
— Я говорил — не сейчас! — он вырвал дневник у неё из рук так, будто отбирал у неё живое сердце. — Это не твоё. Ты не имеешь права! Анна смотрела на него.
И вдруг поняла. Эта тетрадь — не просто память.
Это — его оправдание.
Его отмазка от реальности.
Его способ держать рядом женщину, которая не может уйти.