Дом, в который Анна въехала после свадьбы, пах не свежей краской и не новым бельём — пах чем-то чужим, укоренившимся, как старая тайна. В воздухе будто висела тишина, наблюдающая за каждым шагом. Илья перенёс её через порог, как в красивых фильмах, а она смеялась, по-детски, искренне, ещё не зная, что смех в этих стенах будет звучать редко. Свадьба была тихой — он сказал, что «громкие праздники не про него», и она не настаивала. Вдовец, пять лет один, взрослый, спокойный, надёжный. Анне нравилось это спокойствие: после своей шумной семьи она мечтала именно о таком мужчине — взрослом, прочном, на которого можно опереться. Но дом… дом говорил совсем другое. Холл встретил их фотографией. Большой, в резной раме. На фото — женщина с серыми глазами и чёрными волосами. Красивая, тихая. Со взглядом, который словно пробивает насквозь. — Это Марина… — Илья задержал взгляд на снимке, будто здоровался. — Я пока не убрал. Не хотел делать это торопливо. Анна кивнула.
«Пока». Она запомнила это слово — оно потом ещё много раз станет кольцом вокруг её горла. Комнаты выглядели идеально. Бессмысленно идеально — так, как может держать дом только человек, у которого много свободного времени и пустая постель. Все вещи разложены аккуратно, нигде ни пылинки, мебель стояла так ровно, будто под линейку. Анна невольно шла тише — будто боялась потревожить кого-то невидимого. На второй день она решила разобрать шкаф в спальне. Хотела освободить место — свои вещи у неё были в двух чемоданах, но складывать их некуда. Шкаф был огромный, двухстворчатый, и тяжёлый запах духов ударил в лицо, когда она открыла дверцы. Запах был женским. Очень конкретным.
И очень… живым. Илья стоял сзади. — Не трогай пока, — тихо сказал он. — Не сегодня. Анна замерла. Внутри кольнуло что-то маленькое, неприятное, как укол иглой. Но она улыбнулась, закрыла дверцы и сделала вид, что это нормально. Это ведь нормально — вдовец.
Она была готова. Но первые трещины появились быстро. Через неделю Анна решила приготовить ужин. Вытянула сковородку из нижнего ящика — и услышала за спиной резкое: — Нет! Не эту! Илья подскочил, вырвал сковородку из её рук, поставил на место. — Этой… — он сглотнул, — Марина пользовалась. Я… просто не хочу, чтобы… Он не договорил.
И Анна услышала, как в его голосе дрогнуло прошлое. Она кивнула.
Сделала вид, что поняла. Но внутри что-то шевельнулось:
«Если не хочешь, чтобы я ей пользовалась — почему не убрал?» Через две недели она нашла на полке книгу — Маринину. Записки на полях, закладки, засушенные цветы. Женский почерк — тонкий, аккуратный. Анна хотела убрать её в коробку, но Илья вдруг вошёл на кухню, увидел книгу — и замер. — Поставь. Пожалуйста. Опять это слово.
Слово, за которым прятался запрет. Анна медленно вернула книгу на полку. Через месяц Анна впервые плакала.
Тихо, чтобы не услышал. Потому что впервые поняла:
Она — гостья в доме покойной женщины. Марина была здесь везде: в запахе, в вещах, в порядке, в фотографиях, в словах Ильи.
Она не ушла. И Анна не знала,
как стать женой там, где всё ещё есть первая. Но самым страшным было другое. Не вещи.
Не запахи. А то, что Марина…
как будто присутствовала. Не мистикой.
Не шорохом. А действием.