Запах старой бумаги смешивался с едва уловимым ароматом валерианы — тот самый запах, что въедается в стены вместе с прожитыми годами. Инна сидела на краю продавленного дивана, машинально разглаживая несуществующие складки на черном платье. Взгляд упирался в закрытую дверь напротив.
Еще три дня назад оттуда доносилось привычное шуршание газет — бабушка читала, что-то бормоча себе под нос, спорила с редакционными статьями. Теперь за дверью стояла тишина. Плотная, осязаемая, давящая на виски.
Инна выросла в этой квартире. Сначала вчетвером — родители, бабушка и она. Потом родители перебрались в загородный дом под Дмитровом, подальше от московской суеты, и они остались вдвоем с Анной Сергеевной. Бабушка была женщиной дальновидной, из тех, кто видит людей насквозь с первого взгляда.
Пять лет назад, когда Инна собиралась замуж, Анна Сергеевна вызвала ее на кухню.
— Инночка, садись. Поговорить надо.
На столе лежала стопка документов.
— Оформляю на тебя дарственную. Квартира станет твоей. Официально.
— Бабуль, зачем? Ты еще…
— Еще-то я еще, — усмехнулась старая женщина, — но дело не во мне. Дело в твоем женихе. Видела я таких. Подарок — это твое личное имущество, Инночка. Ни один муж к нему не подберется, как ни старайся. Запомни это.
— Инн, ну хватит уже киснуть, — голос Романа ворвался в тишину, разрывая ее на куски. — Жизнь продолжается. Иди чай пить.
Инна вздохнула, поднялась с дивана — колени предательски ныли после нескольких часов неподвижности — и пошла на кухню. Роман сидел за столом, энергично намазывая третий по счету бутерброд толстым слоем масла. Аппетит у него всегда был отменный.
— Слушай, я тут подумал, — начал он, не дожидаясь, пока она сядет. Жевал и говорил одновременно — привычка, от которой Инну передергивало с первых месяцев брака. — Мы теперь тут одни хозяева. Комната освободилась. Восемнадцать квадратов пустуют просто так. А у Светки, сама знаешь, беда. В общаге плесень по стенам, Витька постоянно кашляет.
Светлана. Сестра Романа. Тридцать два года, мать-одиночка с убежденностью, что весь мир ей должен. Особенно родственники.
— Пусть переезжают к нам, — продолжал Роман, уже разогреваясь. — В бабушкину комнату. Диван есть, шкаф. Все условия. Родная кровь все-таки.
Инна медленно налила себе чай. Подула на поверхность, глядя на расходящиеся круги пара.
— Нет, Рома. Это комната бабушки. Мне нужно разобрать ее вещи. Да и я работаю из дома. Нужна тишина.
Роман покраснел — сначала шея, потом щеки, потом лоб. Она уже знала эту последовательность наизусть.
— То есть тебе тряпки дороже племянника? Ребенок задыхается от плесени, а ты будешь сидеть здесь, как королева, в двух комнатах?
— Это моя квартира, Рома. Я не хочу превращать ее в коммуналку.
— Ах, твоя квартира! — он вскочил так резко, что стул опрокинулся. — Как ремонт делать было — «Ромочка, помоги», а как семье помочь — «моя»! Эгоистка! Бессердечная!