Когда свекровь попросила меня одолжить ей триста тысяч на день рождения золовки, я поняла — пора ставить точку в этом спектакле.
Тамара Николаевна сидела передо мной на моём белоснежном диване, который я выбирала три недели, и улыбалась той фальшивой, натянутой улыбкой, к которой я давно привыкла. В руках она держала чашку с кофе, который я ей заварила из дорогих зёрен, привезённых из Италии. Она прихлёбывала, цокала языком и делала вид, что мы с ней подруги.
— Наташенька, милая, ну ты же понимаешь, какая это важная дата для нашей Кристины! Тридцать лет! — щебетала она, не глядя мне в глаза. — Мы с Виктором Степановичем хотели устроить ей настоящий праздник, ресторан, приглашения, подарки… Но, сама понимаешь, пенсия у нас небольшая.
Я смотрела на неё молча. Моё лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, хотя внутри всё кипело от ярости. Не от самой просьбы. От наглости, с которой эта женщина, не моргнув глазом, требовала у меня астрономическую для обычных людей сумму. Для дня рождения дочери, которая меня терпеть не могла. Для золовки, которая при каждой встрече смотрела на меня, как на грязь под ногтями.
— Триста тысяч, — повторила я, словно пробуя эти слова на вкус. — На день рождения.
— Ну да! Ты же можешь! — свекровь оживилась, решив, что моё повторение означает согласие. — У тебя же сейчас всё так хорошо! Проекты идут, заказчики выстраиваются в очередь! Димочка рассказывал, что только за прошлый месяц ты столько заработала! Для тебя триста тысяч — сущий пустяк!
Димочка. Мой муж Дмитрий. Который, видимо, так увлекательно рассказывал своей мамочке о моих доходах, что та решила устроить мне испытание на щедрость.
Я встала с кресла и подошла к окну. За ним простирался вид на вечерний город, огни, суета, жизнь. Моя жизнь, которую я построила сама, своими руками, своим трудом. Без чьей-либо помощи.
— Тамара Николаевна, — начала я, не оборачиваясь, — а помните, как четыре года назад, когда Дима привёл меня к вам первый раз, вы посмотрели на меня и сказали: «Художница? Ну-ну. Надеюсь, хоть готовить умеешь»?
За моей спиной воцарилась тишина. Я слышала, как свекровь поставила чашку на блюдце. Звук вышел слишком громким, резким.
— Наташа, что ты… Я же пошутила тогда! — её голос стал выше, неувереннее.
— Помню и другое. Как на нашей свадьбе вы с Виктором Степановичем весь вечер обсуждали, что Диме надо было жениться на Ирочке, дочке ваших соседей. Она ведь бухгалтер в крупной фирме, «с головой на плечах», не то что я со своими «красивыми картинками». Помню ваш взгляд, когда мы снимали маленькую студию, потому что на большее не хватало. Вы сказали Диме: «Ну что ж, сынок, сам выбрал такую жену — сам и расхлёбывай».
Лицо Тамары Николаевны начало медленно бледнеть. Она сжала губы в тонкую линию.
— Я помню каждое ваше слово, — продолжила я тихо, но отчётливо. — Каждый ваш снисходительный взгляд. Каждый вздох, когда я приходила в гости. Каждую фразу про то, что «настоящая женщина должна думать о семье, а не о карьере». И знаете, что самое интересное? Всё это закончилось ровно год назад. Когда мой проект для загородного клуба попал в журнал. Когда обо мне написали статью. Когда у меня появились клиенты, готовые платить большие деньги. Вдруг я стала «нашей талантливой Наташенькой».
Свекровь встала. Её руки слегка дрожали.
— Ты сейчас что, мне припоминаешь старые обиды? — она попыталась перейти в наступление. — Мы же семья! Родственники иногда говорят лишнее!