— Вам ведь всё равно заняться нечем, Владимир Сергеевич, — сказала тогда Галина Павловна, протягивая мне банку маринованных огурцов. — А нам спокойно, когда кто-то за участком присмотрит.
Эта фраза не сразу застряла у меня внутри. Сначала я даже промолчал, взял банку, кивнул, будто всё так и должно быть. Но потом чем чаще я вспоминал её слова, тем яснее понимал: для Галины Павловны моя пенсия означала не отдых и не собственную жизнь, а свободные руки, которыми можно распоряжаться.
В тот раз записка обнаружилась прямо на грядке с салатом. Бумажку придавили тяжёлым камнем — тем самым, который прошлой осенью я вытащил из земли под старой яблоней. Разворачивать её я ещё не успел, но уже догадывался, от кого послание. Почерк у Галины Павловны был приметный: размашистые буквы, сильный нажим, будто ручка не писала, а вдавливала слова в лист.
«Владимир Сергеевич, мы уехали до вторника. Наши грядки поливайте через день, лучше под вечер. Огурцы — ежедневно, они вянут. Ключ у вас. Галина».
Я прочитал записку один раз, потом второй. Ни «будьте добры», ни «если сможете», ни даже простого «пожалуйста». Только сухое распоряжение: поливайте. Выходило, в её представлении я действительно целыми днями сижу на лавочке и жду, когда мне дадут очередное поручение.
Камень я убрал на край грядки, листок сложил и засунул в карман старых рабочих брюк. Ключ от их калитки у меня и правда хранился. Галина Павловна вручила его ещё в мае, когда просила присмотреть за рассадой: они тогда задерживались в городе и боялись, что всё засохнет. Разговор был совсем другим. Она говорила мягко, почти виновато: мол, выручите, Владимир Сергеевич, мы приедем на неделю позже, а посадки уже проклюнулись, жалко потерять.
Я тогда помог. Потом они снова обратились ко мне на июньские праздники — я опять ходил к ним с лейкой. В июле супруги уехали дней на десять к дочери в Черкассы, и я через день таскал воду, потому что дождей не было, жара стояла сухая, а их короткий шланг до дальних грядок не дотягивался. Вернувшись, Галина Павловна и принесла те самые огурцы, после чего произнесла слова, которые, кажется, стали для неё окончательным обоснованием всех будущих просьб.
А мне было чем заниматься. Я вовсе не приезжал на дачу поскучать. С мая до октября я здесь жил постоянно, потому что городская квартира фактически осталась сыну с невесткой. В тридцати пяти квадратах вчетвером, да ещё с внуком, мне оставалось бы разве что ночевать на кухне. Дача давно стала для меня не участком на выходные, а настоящим домом. Шесть соток достались ещё от заводского кооператива в девяносто третьем году.
Тридцать восемь лет я отработал наладчиком станков. На пенсию ушёл в шестьдесят пять, и с тех пор дача перестала быть просто увлечением. Это был мой уклад. Просыпался я обычно в шесть утра, ставил чайник, заваривал крепкий чай, выходил на крыльцо и прикидывал, за что взяться сегодня: подправить покосившийся забор, разобрать инструмент в сарае, подсыпать земли под кусты смородины, починить ступеньку. Дел хватало всегда — своих, нужных мне, а не навязанных соседями.
Но то самое «вам всё равно нечем заняться» всё-таки осело во мне. Не сразу, постепенно, но осело крепко.
Поэтому в день, когда я нашёл записку Галины Павловны, поливать их грядки я не пошёл. Просто не пошёл — и всё. Мой участок стоял крайним, их находился через два двора от меня, если считать от лесополосы. Утром я видел, как они укладывали сумки в машину, как Галина Павловна, держа телефон у уха, кому-то махала рукой, а её муж, Андрей Викторович, проверял, перекрыт ли кран у бочки. Потом они уехали. А распоряжение на салате осталось.
Вечером я спокойно полил свои огурцы, прошёлся по помидорам, дал воды малине. Жара держалась почти под тридцать, земля местами пошла трещинами, но к соседскому участку я даже не направился. Ключ лежал на веранде в жестяной коробке из-под чая. Я видел эту коробку и совершенно сознательно не открывал её.
На следующий день, в субботу, приехал мой внук Даниил с женой. Парень он толковый, работает водителем маршрутки. Привёз мне продукты, помог перетащить доски, которые я ещё в июне купил на распиле. Потом мы посидели за столом, поели окрошки. Даниил спросил, как я тут, и я рассказал ему про записку.
— Дед, она просто привыкла, что ты всё делаешь, — сказал он. — А раз привыкла, значит, уже считает это нормой. Тебе бы прямо ей сказать.
— И что именно? Что я ей ничего не должен?
— Именно. Ты ведь к ним не нанимался.
— Она думает: раз пенсионер, значит, свободен в любое время. А я не хочу ни перед кем оправдываться за то, что живу так, как сам решил.
Полина, жена Даниила, до этого молчала, а потом тихо заметила:
— Верните ей ключ. Без объяснений. Тогда всё сразу станет ясно.
Я задумался. Вернуть ключ — значит выйти на прямой разговор. А такие разговоры с людьми, которые уже решили, что имеют право на твоё время, обычно заканчиваются одинаково: ты оказываешься виноватым, обидчивым, неблагодарным и не вошедшим в положение. Я это ещё по цеху знал. Один раз задержишься после смены и настроишь станок за другого — через месяц это уже будто твоя постоянная обязанность, причём без всякой доплаты. Наладчик же, по их мнению, «всё равно рядом».
В воскресенье утром Даниил с Полиной уехали обратно, а я остался один. На участке стояла такая плотная тишина, что было слышно, как шмели с глухим жужжанием ударяются о сетку веранды.