Я налил себе ещё чая, вышел на крыльцо и заметил Валентину Николаевну — соседку с дальнего конца улицы. Она как раз отходила от калитки Галины Павловны, держа в руке пустую лейку.
— Доброе утро, Владимир Сергеевич, — остановилась она возле моего забора. — Я-то думала, это вы там поливаете.
— Нет, — ответил я без лишних объяснений.
Валентина Николаевна вздохнула и кивнула в сторону соседнего участка.
— Вчера вечером заглянула, хотела посмотреть, что у них с грядками. Огурцы уже совсем повесили листья. Жалко, сорт ведь хороший. Я один раз пробежалась с лейкой, но у меня у самой теплица стоит неполотая, рук не хватает. Может, вы бы?..
— А ключ ещё кому-нибудь оставляли? — спросил я, хотя и так прекрасно понимал, что услышу.
— Да вроде только вам. Галина Павловна сказала, что вы приглядываете. Она на вас рассчитывала.
Вот это меня и кольнуло сильнее всего. Не «попросила», не «договорилась», а именно объявила всем, будто я уже назначен ответственным. В глазах улицы я, выходит, стал бесплатным смотрителем соседского огорода. Просто потому, что живу рядом и не уехал.
Валентина Николаевна ушла к себе, а я достал телефон и открыл прогноз погоды. На вторник обещали грозу. Если дождь всё-таки дойдёт — грядки спасутся без моего участия. Но у нас такие грозы часто только на карте красиво рисуют: тучи проходят стороной, гром гремит где-то за посадкой, а на землю не падает ни капли. И если огурцы окончательно пропадут, виноватым окажусь, конечно, я. Не жара, не Галина Павловна, уехавшая на пять дней в самый зной, не Андрей Викторович, которому за столько лет так и не пришло в голову купить нормальный шланг. А именно я — потому что «ключ же у него» и «ему всё равно заняться нечем».
В понедельник я всё-таки не выдержал. Открыл их калитку своим ключом и прошёл на участок. Картина была ожидаемая: огуречные плети обмякли, листья скрутились лодочками, земля под ними взялась твёрдой коркой. Кабачки ещё держались, а салат почти весь лёг и пожелтел по краям.
Я нашёл их лейку, набрал воды из бочки и прошёлся по самым страдающим растениям — аккуратно, под корень, без разлива. Делал я это не из чувства обязанности. Просто не мог смотреть, как гибнет живое, когда его ещё можно вытащить парой вёдер воды. Наверное, сказывалась заводская привычка: если видишь, что деталь можно спасти, рука сама тянется исправить. Но для себя я тогда решил твёрдо: это последний раз.
Во вторник под вечер, когда солнце уже ушло за крыши, а западное небо стало мутно-оранжевым, к их дому снова подкатила знакомая машина. Галина Павловна с Андреем Викторовичем вернулись. Я слышал хлопанье дверей, потом её громкий голос — она жаловалась, что в салоне было невыносимо душно. После этого всё стихло. Видимо, пошли осматривать грядки.
Минут через пятнадцать по гравию возле моего забора зашуршали шаги. Калитку дёрнули, но я заранее запер её изнутри на задвижку.
— Владимир Сергеевич! — позвала Галина Павловна, и голос у неё был натянутый, выше обычного. — Вы дома? Откройте, пожалуйста.
Я не торопился. Поставил кружку, вышел на крыльцо, подошёл к калитке и только тогда снял задвижку.
— Добрый вечер.
— Владимир Сергеевич, мы, честно говоря, очень расстроены, — начала она сразу, даже не переступив порог. — Огурцы почти высохли. Салат наполовину пропал. Вы что, не поливали?
— Нет, — спокойно ответил я. — Не поливал.
— Но я же записку оставила. И ключ у вас был. Андрей Викторович сказал, что вы заходили и немного воды подлили, но это же уже поздно! Земля сухая, как камень. Почему вы не заходили каждый день?
— Потому что я вам этого не обещал, — сказал я ровно. — Вы не попросили, а оставили распоряжение. Я под ним не подписывался.
Галина Павловна всплеснула руками так, будто услышала нечто невероятное.
— Как же так? Мы же всегда нормально договаривались! Вы ведь раньше помогали.
— Раньше я помогал по собственному желанию. А сейчас не захотел. Имею право.
Андрей Викторович стоял чуть в стороне с дорожной сумкой в руке и смотрел куда-то себе под ноги. Конфликтовать он не любил, это было видно всегда. Но и перечить жене не решался. Я уже знал: последнее слово в их семье всё равно останется за Галиной Павловной, и она сейчас его произнесёт.
— Вы же на пенсии, Владимир Сергеевич, — сказала она уже строже. — Целыми днями здесь. Неужели так трудно было пройти лишние двадцать метров с лейкой? Это ведь не работа какая-то, а обычная человеческая выручка.
— Галина Павловна, — я почувствовал, как внутри поднимается раздражение, но специально заговорил тише. — Пенсия не означает, что моё время стало ничьим. Я его заработал. Тридцать восемь лет стажа, вредный цех, смены, которые вы себе даже не представляете. И теперь я сам решаю, на что тратить свои дни. Хотите, чтобы за вашим огородом следили, — либо занимайтесь им сами, либо договаривайтесь нормально и за оплату. А раздавать мне указания не надо.
Она поджала губы и прищурилась.
— Так бы сразу и сказали, что вам денег захотелось, — бросила она. — А то сидели, молчали, обиды копили.