Меня будто щёлкнуло изнутри. Голос я не повысил, но слова стали жёсткими.
— Галина Павловна, не надо выворачивать всё наизнанку. Я у вас ни одной гривны не просил и не торговался. Я сказал другое: больше не стану делать то, о чём меня даже не сочли нужным попросить по-человечески. Бумажка с распоряжением — это не просьба. Вы не поинтересовались, могу ли я, есть ли у меня силы, планы, время. Просто поставили перед фактом, а теперь ещё и упрекаете, будто я обязан был выполнить ваш приказ.
— Никакого приказа не было! Я попросила! — резко возразила она.
— Тогда покажите мне, где там было хотя бы одно слово «пожалуйста».
Галина Павловна осеклась. Андрей Викторович неловко переминался рядом, потом негромко кашлянул, словно хотел разрядить воздух.
— Владимир Сергеевич, может, мы все немного разошлись, — произнёс он тихо. — Жара, дорога, усталость… Давайте без горячки, спокойно поговорим.
— Андрей Викторович, говорить тут уже не о чем. Ключ я вам возвращаю.
Я достал из кармана связку, снял их ключ и протянул ему. Он взял его не сразу, будто до последнего надеялся, что я передумаю, улыбнусь и скажу, что всё это пустяки. Но я руку не убирал и решения не менял.
— Ищите человека за деньги, договаривайтесь с кем-то из соседей или приезжайте сами. За вашим огородом я больше не присматриваю.
Галина Павловна медленно покачала головой, будто перед ней внезапно раскрылся какой-то особенно неприятный человек.
— Значит, вот вы какой, — сказала она с обидной протяжностью. — А я-то думала, вы свой, добрый, отзывчивый. Ошиблась. Черствый вы. Так и будете один на своей даче сидеть. Теперь к вам никто не зайдёт — ни соли попросить, ни совета.
— Соль у меня имеется, — ответил я уже совершенно спокойно. — А советами, если честно, меня тоже никто бесплатно раздавать не нанимал. Всего хорошего.
Я прикрыл калитку и задвинул засов. Потом развернулся и пошёл к крыльцу. За спиной ещё донёсся громкий голос Галины Павловны:
— Вот и делай после этого людям добро! Потом сам локти кусать станет, когда помощь понадобится.
Андрей Викторович что-то пробурчал ей в ответ, но слов я уже не разобрал: они отходили по дорожке к своему участку.
На веранде я опустился в старое кресло и долго смотрел в сад. Вины во мне не было. Совсем. Было только тяжёлое утомление после неприятного разговора — и, как ни странно, облегчение, словно я наконец сбросил с плеч мешок, который таскал слишком долго.
Ближе к вечеру в дверь негромко постучали. На пороге стояла Валентина Николаевна, соседка через участок. В руках она держала банку смородинового варенья.
— Я не к тому, чтобы Галину защищать, Владимир Сергеевич, — сразу сказала она. — Просто зашла по-соседски. Разговор ваш слышала. Хотела сказать: правильно вы поступили.
— Спасибо, Валентина Николаевна. Проходите. Чай как раз поставлю.
Она аккуратно сняла обувь у крыльца, прошла на веранду и поставила банку на стол, будто принесла не варенье, а знак молчаливой поддержки.
— У нас в прошлом году было почти то же самое, — сказала она, садясь. — Галина Павловна попросила за теплицей последить, пока они к морю уезжали. Я сначала согласилась. Неделю поливала их грядки, а потом смотрю: мои помидоры трескаться начали, земля сухая, времени на всё не хватает. Пришлось выбирать. Я выбрала своё. Вернулись они — и сразу обида: «Мы же на вас надеялись». Я тогда промолчала, не стала связываться. Но вывод сделала. А вы первый, кто ей прямо в глаза сказал.
— А Андрей Викторович? Он-то всё понимает? — спросил я, разливая чай.
Валентина Николаевна вздохнула.
— Понимает, конечно. Только молчит. Он всю жизнь такой. Работал на заводе медником, руки золотые, дело знал лучше многих, а голос — будто всегда вполсилы. У них Галина Павловна и командир, и хозяйка, и переговорщик. Он привык не спорить. Так ему, наверное, проще.
— Проще, пока кто-то другой решает за тебя, — сказал я, ставя перед ней чашку. — Только вместе с решениями потом и ссоры приходят. Впрочем, я его не осуждаю. Каждый живёт так, как умеет.
Мы на время замолчали. Из раскрытого окна тянуло вечерней прохладой. Пахло свежескошенной травой: где-то вдалеке ещё работала косилка, глухо жужжа за чужими кустами.
— Знаете, что самое неприятное? — тихо сказала Валентина Николаевна. — Если бы она подошла нормально, попросила по-человечески, вы ведь, скорее всего, помогли бы?
— Наверное, помог бы, — признал я. — Но она не попросила. Она распорядилась. А распоряжений я за жизнь наслушался достаточно. Только там за них хотя бы платили зарплату.
Валентина Николаевна понимающе кивнула и спорить не стала. Мы допили чай, она забрала пустую чашку к мойке, хотя я отговаривал, потом попрощалась и ушла к себе. А я снова остался на веранде — уже в сумерках, когда сад делается тёмным и будто более глубоким.
Я сидел и думал о том, как странно люди оценивают чужое время. Пока человек стоит у станка, его труд виден: детали, смены, нормы, зарплата. Всё измеримо, всё понятно. Но стоит выйти на пенсию — и окружающим вдруг начинает казаться, что твои дни больше ничего не стоят. Будто они стали общими, ничейными, доступными любому, кто первым протянет руку. «Ты же дома», «тебе ведь всё равно рано вставать», «ты же ничем не занят» — эти фразы произносят так легко, словно они что-то объясняют.
А то, что я чиню сарай, подлатал крышу, занимаюсь рассадой, навожу порядок на своём участке, просто отдыхаю после десятилетий работы, — это почему-то в расчёт не берётся. Потому что это мои дела, а значит, в чужих глазах они будто бы второстепенные. Получалось, значимым признавалось лишь чужое.