— Ипотеку оформим на тебя, ничего страшного, выдержишь, — буднично произнесла свекровь и пододвинула ко мне розетку с вареньем. — Ты ведь у нас такая: никогда не отказываешь, Наталья. Мы же родные люди.
Я в этот момент как раз мазала хлеб. Услышав её слова, медленно опустила нож на блюдце.
— На меня — это в каком смысле?
— В прямом, — пробормотал Денис, брат моего мужа, не поднимая глаз от скатерти. — Ты будешь основным заёмщиком. У тебя официальная зарплата, кредитная история без пятен. Банк такую заявку сразу пропустит. А платить буду я, Наталья. Каждый месяц. Всё до последней гривны.
— Нет, — ответила я.
За столом повисла тяжёлая пауза. Андрей, мой муж, кашлянул и вдруг с огромным усердием принялся разрезать котлету. Кристина, жена Дениса, сделала вид, будто вытирает Вере рот, хотя Вере уже девять, и рот у неё был абсолютно чистый.
— Наталья, ты хотя бы выслушай до конца, — строго сказала свекровь. — Старших перебивать некрасиво.
Галина Ивановна обладала редким талантом: рядом с ней тебе могло быть хоть пятьдесят два, но ощущала ты себя школьницей у доски, которую сейчас будут отчитывать за двойку.
Я выслушала. Схема у них, как выяснилось, была продумана заранее. Двухкомнатная квартира на Троещине стоила два миллиона пятьсот шестьдесят тысяч гривен. Первый взнос — четыреста восемьдесят тысяч — давала свекровь: в прошлом году она продала дачу. Оставшиеся два миллиона восемьдесят тысяч предполагалось взять в ипотеку на двадцать лет. Ежемесячный платёж выходил примерно двадцать три тысячи триста гривен. Квартира оформляется на меня, Денис с семьёй туда заезжают и каждый месяц перечисляют мне деньги, а через несколько лет, «когда у него всё наладится с банками», жильё переоформляется уже на него.
Почему не оформить кредит сразу на Дениса, объяснять долго не пришлось. Три года назад он взял машину в кредит, платить перестал, потом исполнительная служба удерживала деньги прямо из зарплаты. Долг он в итоге закрыл, но банки после этого не дают ему даже кредитную карту. Андрей у меня работает водителем-экспедитором: по документам у него всего одиннадцать тысяч двести гривен, остальное выдают наличными. С такой справкой ипотеку ему тоже никто не одобрит.
А я заведую аптекой. Девятнадцать лет в одной сети, вся зарплата официальная — сорок четыре тысячи гривен в месяц. Вот поэтому я для них и была «безотказной». Не потому, что характер мягкий, а потому что справка красивая.
— Галина Ивановна, — сказала я как можно спокойнее. — Если Денис вдруг перестанет платить, банк придёт не к нему. Он придёт ко мне. Этот долг будет висеть на мне двадцать лет. А мне через восемь лет на пенсию.
— Да не бросит он платить, — отмахнулась свекровь. — Он же не посторонний человек.
— Машину он тоже брал не у постороннего банка.
Денис покраснел до ушей. Кристина с грохотом поставила чашку на стол. Андрей наконец оторвался от своей котлеты и тихо сказал:
— Наташ, ну зачем при детях?
Вера со Степаном в этот момент смотрели мультик в телефоне и явно ничего не слышали. У свекрови, кстати, телевизор всегда работает на канале, где бесконечно продают сковородки, кремы и чудо-ножи. Звук выключен, а картинка мелькает. Как раз какая-то улыбающаяся женщина нарезала помидор такими тонкими ломтиками, что они почти светились. Не знаю, почему именно эта деталь врезалась мне в память.
— Значит, так, — Галина Ивановна положила ладонь на стол, словно ставила печать. — Во вторник к вам заедет риелтор. Диана, очень толковая девушка. Она всё разъяснит, вы заполните заявку. В четыре часа. Андрей, ты дома будешь?
— Буду, мам.
Меня, буду ли я дома во вторник в четыре, никто не спросил. Всё уже решили за меня. Я поднялась, поблагодарила за ужин и пошла в прихожую одеваться.
До дома мы ехали молча. Андрей держал руль, я смотрела в боковое стекло. На Северном мосту, как обычно, тянулась пробка, а сзади какой-то нервный водитель без конца моргал фарами, будто от этого машины впереди испугаются и разъедутся.
— Можно было сказать мягче, — произнёс Андрей, когда мы наконец съехали с моста.
— Мягче — это как? «Конечно, Галина Ивановна, оформляйте на меня чужую ипотеку»?
— Хотя бы историю с машиной не вспоминала бы при Кристине.
— Андрей, но это же правда.
— Правда. Только не при Кристине.
Мы снова замолчали. Потом он выдохнул и сказал то, ради чего, видимо, весь разговор и затевал:
— Наташ, ну он мой брат. Они вчетвером ютятся в съёмной однокомнатной. Вере там реально тяжело, ты сама знаешь: астма, а за шкафом плесень. Мама последние деньги от продажи дачи отдаёт. Тебе-то что стоит помочь?
— Мне это стоит два миллиона восемьдесят тысяч гривен, Андрей. Плюс проценты. Ты вообще считал, сколько получится за двадцать лет?
— Ну Денис же будет платить.
— А если не будет?
— Будет.
— А если нет?
Ответа не последовало. Андрей включил радио. Там рассказывали о погоде в Одессе, и слушал он так внимательно, будто мы собирались туда на море уже завтра.
Дома я долго ворочалась без сна. Андрей отключился почти сразу — у него это всегда происходит мгновенно, будто внутри щёлкает тумблер. А я лежала и считала. Двадцать три тысячи триста гривен умножить на двести сорок месяцев. Получалось почти пять миллионов шестьсот тысяч. Я даже встала, взяла телефон и перепроверила на калькуляторе. Всё сходилось: сумма выходила огромная.
Потом я стала вспоминать, сколько раз за эти годы говорила им «да». Говорила Галина Ивановне, когда ей срочно понадобились деньги на операцию, потому что по направлению ждать нужно было полгода. Говорила Денису, когда ему требовался адвокат после лишения прав. Говорила Кристине — на сапоги для Веры и на детсадовский выпускной. Я ведь и правда слишком долго была для них человеком, который не умеет отказывать.