— В ближайшие выходные выкопаешь мне пятьдесят мешков картошки. Не явишься — прокляну весь твой род! — прошипело из телефона голосом Татьяны Сергеевны. Маленький динамик дрожал и хрипел так, словно из него вот-вот посыплется сухая земля с заброшенного кладбища.
Ирина замерла посреди кухни, все еще сжимая в руке сковородку. Раскаленное масло щелкнуло, одна капля попала ей на запястье и обожгла кожу, но она даже не дернулась.
— Татьяна Сергеевна, вы вообще понимаете, что говорите? — спросила она негромко, стараясь удержать в себе подступившую дурноту. — В субботу у меня защита годового проекта в архитектурном бюро. Андрей дежурит в реанимации. Какая еще картошка? Какие пятьдесят мешков? Это уже не огород, а целое поле!
— Плевать я хотела на твои бумажки и чертежи! — взвизгнула свекровь. За ее спиной что-то с грохотом упало, кажется, ведро, а следом хрипло залаяла цепная собака. — Земля пересыхает, заморозки близко! Я тридцать лет спину ломала, теперь ты отработаешь! Сына моего окрутила, в городскую квартиру утащила и решила, что барыней стала? Слушай сюда: в субботу ровно в шесть утра стоишь на меже с лопатой. Опоздаешь хоть на минуту — достану шкатулку бабки Ларисы. По женской линии весь твой род до седьмого колена сохнуть начнет, пока черви костей не коснутся. Ты меня знаешь!
Связь оборвалась резкими, колючими гудками.
Ирина медленно положила телефон на столешницу кухонного гарнитура. Пальцы у нее подрагивали так мелко, будто по ним пустили слабый ток.
Она действительно знала Татьяну Сергеевну. Даже слишком хорошо.
В Полтаве, где стоял ее старый потемневший сруб, пропитанный дождями и временем, свекровь боялись сильнее, чем участкового. Эта женщина держала в напряжении всю округу. Соседи шепотом рассказывали, будто после ее косого взгляда у коров пропадало молоко, а куры начинали нести яйца с темными, почти черными желтками. В открытую в колдовство вроде бы никто не верил, но спорить с Татьяной Сергеевной не решались даже крепкие трактористы, привыкшие к тяжелой работе и грубому слову.
Когда три года назад Ирина выходила замуж за Андрея, свекровь появилась на свадьбе в наглухо завязанном темном платке. Вместо поздравления она молча высыпала у порога горсть сухой земли, смешанной с чешуей речной щуки. Андрей тогда только махнул рукой: мать, мол, стареет, чудит, село глухое, там у всех свои поверья.
Но теперь Ирину пугали не деревенские суеверия. Страшнее была сама жестокость, холодная и расчетливая. Пятьдесят мешков. Одной. За два дня. На тяжелой глинистой земле, которую Татьяна Сергеевна упорно не позволяла вспахивать трактором, потому что считала железо «осквернением земли».
Вечером домой вернулся Андрей. После суточной смены в хирургии он выглядел так, будто из него выжали последние силы: лицо серое, плечи опущены, взгляд пустой.
— Андрей, звонила твоя мать, — сказала Ирина, наблюдая, как он жадно пьет воду прямо из-под крана.
Он поморщился и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Снова из-за картошки?
— Не просто из-за картошки. Она поставила ультиматум. Или я в субботу выкапываю пятьдесят мешков, или она проклинает мою семью до седьмого колена. Еще и шкатулку бабки Ларисы припомнила.
Андрей тяжело выдохнул, опустился на табурет и уронил голову на ладони.
— Ира, ну не принимай это близко. Она не в себе. Ей семьдесят, она живет одними обидами. Просто отключи телефон и не слушай.
— Андрей, она приедет сюда, — спокойно произнесла Ирина. — Потом заявится к моей маме в школу. Ты ведь знаешь свою мать. Она устроит показательное унижение прямо посреди учительской. Выльет помои на пороге, как два года назад сделала тете Нине.
— Я не смогу поехать с тобой, ты понимаешь? — в голосе мужа впервые прозвучало настоящее отчаяние.