— В субботу у меня назначена операция на открытом сердце, — выдохнул Андрей. — Профессор меня никуда не отпустит. Там жизнь человека на кону.
— Понимаю, — тихо сказала Ирина, подошла ближе и положила ладонь ему на окаменевшее плечо. — Я справлюсь одна. Но пахать за всех, как крепостная, больше не собираюсь. Этому пора положить конец.
Вечером в пятницу Ирина сложила в багажник своего старенького хэтчбека резиновые сапоги, плотные брезентовые рукавицы, термос и тяжелую штыковую лопату с титановым черенком. Эту лопату когда-то подарил ей отец — заядлый походник, человек, который любую вещь выбирал так, будто от нее зависела жизнь. До Полтавы предстояло трястись почти четыре часа по разбитой дороге, где после дождей колеи становились похожи на раны.
Добралась она уже под вечер. Сумерки густели быстро, окрестности тонули в холодном плотном тумане. От земли тянуло мокрым торфом, прелой листвой и сыростью, которая мгновенно пробиралась под одежду. Дом Татьяны Сергеевны стоял на отшибе, почти у самого оврага. Черный двухэтажный сруб с наглухо забитыми окнами наверху напоминал нахохлившуюся птицу, затаившуюся перед прыжком.
Свекровь ждала ее на крыльце. Долговязая, сухая, в старом мужском ватнике с засаленными рукавами, она опиралась на кривую березовую палку. Из-под тяжелых бровей на Ирину смотрели водянисто-серые глаза — цепкие, злые, будто сверлящие насквозь.
— Приползла, белоручка, — просипела старуха и сплюнула сквозь редкие желтые зубы. — Думала, покрутишься да увильнешь? Мешки лежат в сарае. Пятьдесят штук, сахарные. Рванье не бери. Набивать будешь до самого горла. Найду хоть в одном гниль или мелочь с горошину — вытряхну обратно в борозду, и до рассвета будешь перебирать голыми руками.
— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, — спокойно ответила Ирина, не опуская глаз. — Ночевать буду на веранде.
— На веранде она, гляди, устроится, — передразнила та с ядовитой усмешкой. — В пять утра подниму. Не встанешь — из колодца водой оболью.
Ночь в этом доме растянулась мучительно долго. По углам скреблись мыши, за печью что-то тяжело посапывало и будто стонало, а за тонкой дощатой перегородкой Татьяна Сергеевна до самой полуночи бубнила себе под нос какие-то заговоры, перебирая сухие травы, связанные в пучки. Ирина лежала прямо в одежде, глядя в черный потолок. Страха в ней не было. Вместо него внутри поднялась жесткая, почти ледяная злость — та самая, благодаря которой она могла сутками сидеть над проектной документацией, когда остальные уже сдавались и расходились по домам.
Ровно в пять утра рядом с ее ухом оглушительно загремело ведро.
— Подъем, барыня! Земля сама себя не выкопает!
Туман еще висел над участком серой ватой. Огород Татьяны Сергеевны оказался не огородом, а целым унылым полем — сорок соток бугристой, промерзшей земли, уходящей прямо к обрыву. Картофельная ботва почернела от первых заморозков, легла на землю скользкими гниющими плетями и липла к сапогам.
Ирина натянула рукавицы, взяла лопату и остановилась у первой борозды. Свекровь устроилась у забора на перевернутом корыте, закурила вонючую папиросу и приготовилась смотреть, как невестка будет ломаться.
Первые кусты дались с трудом. Земля была вязкой и холодной, как сырое тесто, тяжелыми комьями облепляла лезвие. Картофелины попадались крупные, шершавые, с красноватой кожурой — тот самый местный сорт, который здесь выращивали с давних времен. Ирина подкапывала куст, выбирала клубни, складывала их в ведро, а потом пересыпала в белый плетеный мешок.
К десяти утра спину сводило так, словно по позвоночнику прошлись тяжелым катком. Руки гудели, под рукавицами наливались водянистые мозоли. Но Ирина не остановилась ни разу. Она даже не сделала перекура и нарочно не замечала торжествующего взгляда старухи.
К полудню у края поля стояло уже двенадцать набитых мешков.
Татьяна Сергеевна поднялась, доковыляла до них и с раздражением ткнула носком кирзового сапога в ближайший мешок, явно готовясь снова придраться.