Мне сорок шесть лет. Уже одиннадцатый год я числюсь сиделкой в патронажной службе. У меня четыре постоянных человека, к которым я хожу по графику, и каждый из них точно знает, в какой день я появлюсь у него на пороге.
Девятого ноября, в воскресенье, Сергей вдруг решил, что в моём расписании должна появиться ещё одна квартира. Без оплаты. Без обсуждений. Он даже не счёл нужным спросить, согласна ли я.
До дома Галины Юрьевны было около сорока минут дороги. Сергей вёл машину, держа руль одной рукой, а второй поправлял телефон в держателе и продолжал вслух считать.
— Двадцать пять тысяч гривен патронажной службе за приходящую помощницу! За что, Ирина? Чай маме поставить? Сумку из магазина донести? Я, между прочим, девяносто пять тысяч получаю. Не затем, чтобы раздавать деньги посторонним.
— А у меня сорок восемь тысяч гривен и четверо подопечных, которые на меня рассчитывают, — ответила я. — Елену Павловну по утрам нельзя оставлять одну. К Вадиму Олеговичу я тоже прихожу строго по времени. Я не могу просто взять и всё бросить.
— Значит, передвинешь свои часы. А понадобится — вообще уйдёшь. Я тебе уже сказал. На собственной матери я экономить не намерен.
Логика у него выходила удивительная: лишиться моих сорока восьми тысяч, чтобы не платить чужим людям двадцать пять. Я попыталась объяснить это спокойнее, но Сергей только сделал радио громче и бросил, что я придираюсь к цифрам, когда речь идёт о близком человеке.
Галине Юрьевне было восемьдесят три. В прошлом она сорок один год тренировала легкоатлетов. На полке у неё стояли кубки, а на кухне лежал маленький жёлтый секундомер с треснувшим стеклом. Я бывала у неё только по крупным семейным поводам и успела понять две вещи: к ней нельзя опаздывать и её нельзя жалеть вслух.
На третий этаж мы поднимались пешком — лифта в старом доме не было. Галина Юрьевна уже ждала за дверью. Замок она повернула сама, хотя Сергей потянулся к ключам.
— Руки убери. Пока открываю сама — буду открывать сама, — сухо сказала она сыну. Потом кивнула мне: — Заходи, Ирина. Чайник уже на плите.
Мы прошли в комнату. Сергей сел в кресло так уверенно, будто проводил деловую встречу на своей базе. Он занимался торговлей овощами, знал цену каждой сетке картофеля и почему-то был уверен, что чужое время тоже можно покупать оптом и со скидкой.
— Ирина у нас по дому всё умеет, — начал он, обращаясь к матери и будто забыв, что я сижу рядом. — Она же сиделка. По вторникам, четвергам и субботам будет приезжать. Если нужно — чаще. Я её уже почти убедил работу оставить.
— Не убедил, — перебила я. — Я не увольняюсь. Я сказала тебе это ещё в машине.
Сергей резко повернулся ко мне. Ложка в руке Галины Юрьевны чуть дрогнула. Она перевела взгляд с сына на меня и обратно.
— Вечно у тебя условия! — Сергей поднялся с кресла. — Моей матери нужна прислуга! Радовалась бы, что тебе вообще занятие нашли.
Последние слова он сказал тише, почти мне в ухо. Но в комнате сразу стало очень тихо. Его мать всё услышала.
Я расплакалась. Не тихо и не красиво, не одной аккуратной слезой. Лицо свело, дыхание сбилось, я пыталась вдохнуть, а сама только размазывала мокрыми пальцами тушь по щекам. Одиннадцать лет я поднимала людей с постели, мыла их, кормила, успокаивала, выслушивала ночные страхи и дневные обиды. А муж говорил обо мне так, словно я бездельница, которой из жалости подыскали хоть какую-то работу.
Галина Юрьевна поднялась, медленно дошла до прихожей, взяла с края ведра серую мокрую тряпку и протянула мне.
— У порога грязь. Вытри.
Я взяла тряпку. Присела на корточки и провела по линолеуму раз, потом ещё раз. Сергей на секунду даже замялся.
— Вот и хорошо. Значит, договорились, — сказал он уже спокойнее. — Мам, мне завтра к семи, я поехал. Ирина, долго не сиди, автобусом доберёшься.
Дверь за ним хлопнула, а я всё ещё держала в руке мокрую тряпку. На полу осталась мутная полоса. Свекровь смотрела на неё так внимательно, будто впервые увидела в своей квартире что-то чужое.
— Положи, — сказала она. — Достаточно.
— Вы же сами велели.
— Вижу, что велела.
Я хотела уйти сразу. Но после грязной воды пальцы дрожали, и я никак не могла накинуть ремешок сумки на плечо. Галина Юрьевна не стала меня обнимать, не сказала, что всё это было «для моего же добра». Она молча принесла чистое полотенце и поставила у двери таз, чтобы я могла вымыть руки.
— Я сейчас не могу на вас смотреть, — выговорила я.
Она чуть отошла в сторону, освобождая проход.
— Имеешь право, Ирина. Я сегодня и на себя смотреть не особенно могу.
Я вышла на лестничную площадку, но донизу не дошла. Спустилась только на второй этаж, села на подоконник, достала телефон. На экране уже висело сообщение от Сергея: «Со вторника начинай. Мама одна, не затягивай».
Ещё сорок минут назад у меня были четыре подопечных, расписание и моя работа. Теперь муж назначил меня бесплатной прислугой, а его мать сунула мне в руки грязную тряпку. Самым тяжёлым было даже не это. Самым обидным оказалось то, что я не сказала «нет». Просто опустилась на корточки, вытерла пол и только потом осознала, что со мной сделали. От этого внутри стало совсем пусто.
На следующий день я пришла к Виктории Сергеевне, нашей заведующей, и честно рассказала про ситуацию со свекровью. Про тряпку я промолчала — пока не могла произнести это вслух. Говорила только о графике.
Она выслушала меня до конца, подтянула к себе календарь, несколько минут смотрела в записи и сказала:
— Твоих четырёх людей мы не бросим. К Елене Павловне утром, как и раньше, будешь ходить ты. Два визита перенесём на другие часы. По субботам к Марине Андреевне поставим дежурную смену. К свекрови сможешь ездить после обеда. Но увольнять тебя никто не собирается, даже если Сергей решил иначе.
И только тогда я поняла, что всё утро ждала не решения, а разрешения.