На себя я рассердилась уже позже — когда до меня дошло, что я мысленно спрашивала позволения не у Сергея даже, а у всего уклада, в котором много лет жила.
Во вторник Галина Юрьевна впустила меня не сразу. На кухонном столе уже лежал листок, исписанный её крупным, уверенным почерком: продукты потяжелее, сменить постель, забрать в аптеке лекарства по рецепту. Ей и правда стало сложно таскать сумки, нагибаться, залезать в ванную, чтобы отмыть пол. Но признавать это вслух она не любила. Всю жизнь она держалась так, будто на любой дистанции обязана прийти первой.
— Я буду платить тебе четыре тысячи гривен в месяц, — сказала она без предисловий. — Три раза в неделю. По два часа. Покупки, уборка, помощь по дому. Не устроит — скажешь сразу. Найду другую женщину.
— Сергей хотел, чтобы я ушла с работы, — напомнила я.
— Сергей хотел, чтобы ему никто не выставлял условий, — сухо ответила свекровь. — А я хочу, чтобы ко мне приходили по договорённости, а не потому, что он кому-то велел.
Я обвела взглядом её чистую, почти образцовую кухню. На столе уже стояли две тарелки супа. Она сама всё сварила, хотя, опускаясь на стул, незаметно придержалась за спинку.
— Я подумаю до четверга, — сказала я.
Галина Юрьевна посмотрела на меня так, будто ждала совсем другого ответа. Наверное, привычного: «Как скажете».
— Думай, — кивнула она. — В четверг ответишь.
Вечером Сергей спросил, как прошёл мой «первый день у мамы». Я спокойно сказала, что своих подопечных не оставляю, расписание уже перестроено и всё согласовано. Он недовольно заметил, что теперь, видимо, вся семья должна жить по моему графику, но развивать разговор не стал: по телевизору как раз начинался футбольный матч.
В четверг я согласилась на оплату. Не из послушания и не потому, что меня загнали в угол. Просто мне были нужны деньги, а Галине Юрьевне — реальная помощь. Странно, но именно эти две очевидные вещи оказалось труднее всего назвать прямо.
Первые две недели она ещё несколько раз пыталась распоряжаться мной так, будто я снова была девчонкой на её беговой дорожке.
— Сядь нормально. Поешь. Не хватайся за сумку, чай сначала допей. Спину выпрями, Ирина.
Я сидела на самом краю стула и то и дело косилась на часы. Тело по старой привычке было готово вскочить после любого её замечания.
Однажды она попросила перенести из прихожей на балкон тяжёлый ящик с картошкой. Я взялась за него, хотя поясница после работы уже тянула и ныла. Прошла пару шагов, остановилась и аккуратно опустила ящик на пол.
— Не понесу, — сказала я. — Мне тяжело.
— Да там же всего-то…
— Мне тяжело, Галина Юрьевна. Я не собираюсь выяснять, много там или мало.
Она поджала губы, подняла со стола свой жёлтый секундомер и несколько секунд перекатывала его в ладони. Я внутренне приготовилась к рассказу о том, как её спортсменки когда-то бегали с температурой и всё равно брали медали.
Но свекровь только произнесла:
— Тогда оставь. Сергей придёт — занесёт.
Через неделю, во вторник, я увидела этот ящик на прежнем месте. К нему была прислонена бумажка, написанная крупными буквами, почти как объявление: «Сыну. На балкон. Не Ирине».
Сначала мне стало смешно. Потом почему-то накатила злость: чтобы принять моё «не могу», ей понадобились два моих визита и отдельная записка собственному сыну. И всё же она меня услышала.
В начале декабря к нам приехала Полина с трёхлетним Игорем. Мальчишка моментально завладел жёлтым секундомером и устроил забег наперегонки с табуреткой. Галина Юрьевна часы у него забрала, но сердиться не стала. Встала в дверном проёме и принялась громко считать его шаги. Полина наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Мам, она раньше при нас даже смеяться как будто стеснялась.
А я вдруг поймала себя на мысли, что и сама никогда всерьёз не интересовалась, чего хочет свекровь. Не что ей нужно по возрасту, не что положено делать для пожилого человека, а чего ей самой по-настоящему хочется.
В декабре Галина Юрьевна впервые спросила, почему я вообще пошла работать сиделкой.
Я рассказала, что в восемнадцать собиралась поступать в физкультурный. Бегала я хорошо, особенно короткие дистанции. Потом заболела мама, понадобилась помощь и хоть какой-то заработок. Потом замужество, дети, работа, дом. В тот год я решила: спорт никуда не денется, подождёт. Он и ждал. Только я к нему так и не вернулась.
— Двести метров бегала? — уточнила свекровь, и взгляд у неё вдруг стал совсем другим — быстрым, живым, внимательным. — А результат помнишь?
— Нет, время не помню. Помню только, что после финиша мне всегда хотелось ещё раз.
— А сейчас хочется?
Я посмотрела на неё. Раньше она бы уже назначила мне стадион на шесть утра и не спросила бы согласия. Теперь же молчала и действительно ждала ответа.
— Не знаю, — честно сказала я. — Я очень давно ничего для себя не хотела.
Галина Юрьевна спорить не стала. Только щёлкнула секундомером и положила его на подоконник.
Не сразу, но изменилась ещё одна вещь: свекровь перестала делать вид, будто ей вообще никто не нужен.
Поначалу она говорила: «Возьми пакеты». Потом стала поправляться: «Помоги мне донести». А перед самым Новым годом, когда я уже собиралась уходить, она придержала мою куртку двумя пальцами.
— Ирина, посидишь десять минут? — спросила она непривычно тихо. — Я сегодня за весь день ни с кем словом не перекинулась.
Я вернулась и села. Она рассказала о Жанне, девочке-бегунье из своей группы, которую когда-то сняла с соревнований за опоздание. Та расплакалась, ушла из секции и больше не появилась.
— Я тогда всем повторяла, что дисциплина важнее слабости, — сказала Галина Юрьевна. — Может, на старте так и есть. Но она ведь плакала не на старте. Иногда теперь думаю: надо было сначала спросить, почему она опоздала.
— Вы потом пытались узнать?
— Нет, — она криво усмехнулась. — Гордости хватило на сорок лет.
Она замолчала, а потом сама подвинула ко мне чашку. Мы сидели и разговаривали без всякого секундомера. И впервые за долгое время я ни разу не посмотрела на часы.
Дома меня ждал Сергей. Он встретил меня вопросом, почему я так поздно и где ужин. Я сказала, что суп стоит в холодильнике, и прошла к ванной.
— Раньше хотя бы предупреждала, — бросил он мне в спину.
Я остановилась у двери. Очень хотелось вернуться, начать оправдываться, перечислить четыре адреса, дорогу, покупки и два часа, проведённые у свекрови.