Но вместо этого я ровно сказала:
— Я предупредила тебя ещё утром. Ты кивнул. Если ты забыл, это не значит, что разговора не было.
Сергей не нашёлся с ответом и долго молчал. Когда я вышла из ванной, его тарелка уже лежала в мойке. Грязная, конечно, но хотя бы не брошенная посреди стола. Победой это назвать было трудно, но я всё равно заметила.
В субботу, семнадцатого января, Сергей неожиданно приехал к матери. Мы как раз сидели у неё на кухне. Я только что разложила продукты по шкафам и холодильнику, а Галина Юрьевна доставала из конверта четыре тысячи гривен: она решила расплачиваться со мной семнадцатого числа каждого месяца.
Сергей застыл в дверях. Сначала посмотрел на деньги, потом на мою чашку, потом снова на мать. Он так растерялся, что даже куртку не снял.
— Ты берёшь деньги у моей матери? — спросил он наконец. — У женщины восьмидесяти трёх лет? За то, что пришла к ней как невестка?
— Не как невестка, а как помощница, — спокойно ответила я. — Я покупаю продукты, убираю, ношу тяжёлые сумки. И работу в агентстве я тоже не бросала.
— Мам, скажи ей что-нибудь! — Сергей повернулся к Галине Юрьевне. — Ты же сама просила найти тебе человека в помощь. А она теперь с тебя четыре тысячи гривен берёт!
Галина Юрьевна молча сложила купюры обратно в конверт. Раньше она бы уже приказала сыну сесть, замолчать и слушать её до конца. Но в этот раз она не стала командовать.
— Сергей, в ноябре ты сказал, что мне нужна прислуга, — произнесла она. — Я попросила помощницу. Не бесплатную жену для тебя. Ирина делает работу, за которую я плачу. Если ты считаешь эти деньги своими, можешь больше не брать у меня ни гривны. Но пенсия моя.
Он постоял, сжав губы, потом кивнул в сторону кастрюли.
— А суп тоже входит в оплату? Ты платишь ей за то, что она тут сидит?
Галина Юрьевна открыла рот, но вдруг сбилась. Впервые я увидела, как она теряет уверенность.
— Суп я сама ей предложила, — сказала она после паузы. — А просить человека просто побыть рядом я пока не умею. Ты ведь тоже нечасто ко мне заезжаешь, сынок.
— Так сказала бы! Откуда мне знать, что тебе одиноко?
Она посмотрела на него устало, без злости.
— Вот я всё и жду, что ты когда-нибудь сам поймёшь.
Сергей ушёл, не хлопнув дверью. На лестничной площадке он ещё долго возился с ключами, будто никак не мог попасть в замок или просто не знал, куда деть руки. Я по привычке почти сказала Галине Юрьевне, что он хороший, только замотался. Но удержалась. Он всё слышал сам.
Галина Юрьевна сидела неподвижно, сложив руки перед собой. Потом медленно подвинула конверт ко мне.
— Забирай. Я не собираюсь платить тебе меньше только потому, что моему сыну стало неудобно.
Я взяла конверт, а она вдруг спросила совсем другим голосом:
— Ты простила меня за ту тряпку?
Я не сразу смогла ответить. За эти два месяца рядом с ней мне уже стало спокойно, почти тепло. Но стоило вспомнить мокрый линолеум и грязную тряпку в её руке, как лицо снова начинало гореть.
— Ещё не до конца, — сказала я честно. — Тогда я стояла перед вами и плакала, а вы протянули мне эту тряпку. В тот момент я решила, что вы такая же, как он.
Галина Юрьевна чуть повела плечом.
— Я всю жизнь думала просто: если человек тащит на себе груз, значит, выдерживает. Не выдержит — сбросит и уйдёт. Со спортсменками у меня так и было. А ты взяла тряпку, и я вдруг увидела, как сильно ты привыкла выполнять всё, что тебе велят. И я… — она замолчала, подбирая слово, — я сама положила на тебя ещё один мешок. Вместо того чтобы помочь снять старые.
— Вы хотели меня испытать?
— Нет, Ирина. Я была зла на сына, а поступила жестоко с тобой. Потом пыталась убедить себя, что это был воспитательный приём. Удобное оправдание, да? Я столько лет учила людей терпеть ради результата, что иногда перестаю видеть разницу между тренировкой и унижением.
Она произнесла это без привычного жёсткого тона. Не как тренер. Просто как человек, которому наконец стало стыдно.
— Прости меня, — добавила она. — Не за Сергея. За себя.
Я смотрела на неё и вдруг почувствовала облегчение. Не потому, что той тряпки будто бы не было. Она была. А потому, что Галина Юрьевна впервые перестала делать вид, что поступила правильно.
— Я подумаю, — ответила я.
— Думай столько, сколько нужно.
После того субботнего разговора Сергей, конечно, не стал другим человеком. Он всё так же возвращался домой уставшим, раздражался из-за пустяков и мог не вспомнить просьбу, которую я озвучила утром.
Но уже в следующее воскресенье он сам отвёз матери тяжёлые пакеты. Поставил их на кухне и собирался сразу уйти, но Галина Юрьевна вдруг попросила:
— Останься на час, если можешь. Я суп сварила. Одной мне слишком много.
Он остался. Не до вечера и не потому, что вдруг всё понял. Просто снял куртку, сел за стол, поел и слушал, как мать рассказывала про зимние соревнования. В следующий раз он привёз ей хлеб без напоминаний.
В феврале Виктория Сергеевна подняла мне оклад до двадцати одной тысячи двухсот гривен. Я вернулась домой с этой новостью и впервые не стала объяснять Сергею, что эти деньги пойдут на его машину, на общий холодильник или ещё на какую-нибудь «нужную» вещь.
— Я хочу купить себе хорошие кроссовки, — сказала я. — Для ходьбы. Пока просто для ходьбы.
Он удивлённо посмотрел на меня, а потом спросил размер. Я промолчала. Мне хотелось выбрать их самой. Сергей нахмурился, но спорить не стал.
По средам я начала ходить гулять в старый парк. Сначала выдерживала двадцать минут, потом уже полчаса. Однажды увидела там Галину Юрьевну с палкой. Она сидела на лавочке у дорожки и подставляла лицо слабому солнцу.
— Тренируешься? — спросила она.
— Гуляю, — ответила я. — А весной, может быть, попробую пробежать один круг.
Она сразу выпрямилась, будто в её давно пустующем спортзале внезапно включили свет.
— Могу засечь время.
— Когда сама решу бежать, тогда и засечёте.
— Договорились, — сказала она.
И я услышала, что это слово далось ей непросто.
В марте Елену Павловну забрала к себе дочь в другой город. Перед отъездом Елена Павловна попросила меня погладить её по ладони и тихо сказала:
— Ириночка, я тебя скоро забуду, а ты меня помни.
Я вышла на лестницу и долго искала ключи, хотя они уже были зажаты у меня в руке.