Старенький рейсовый автобус остановился у развилки, рядом с покосившейся табличкой. Двигатель надсадно рыкнул, машина дернулась и ушла к большой дороге, окатив придорожный сугроб серой мартовской кашей.
Иван остался посреди пустой дороги один.
Он перехватил ремень выцветшей брезентовой сумки, удобнее устроил на плечах темно-серую куртку и втянул полной грудью влажный воздух. В нем смешались запахи подопревшей хвои, сырой земли и речного льда. Родной запах. Восемь долгих лет Иван помнил его телом, кожей, каждой жилкой, отсчитывая дни от подъема до отбоя за высоким глухим забором колонии строгого режима под Сумами.
Ему исполнилось тридцать восемь. До беды он считался в селе первым мастером: и плотничал на совесть, и трактор вел уверенно, был плечистым, смешливым, вспыльчивым, но незлобивым. А пропал из-за глупости — страшной, пьяной, непоправимой.
Восемь лет назад на лесном пункте вспыхнула драка. Приезжие работяги из города устроили в клубе пьяный разгул, и один из них схватил монтировку, замахнувшись на младшего брата Ивана — шестнадцатилетнего Артёма. Иван бросился, будто хищная птица: выбил железяку, ударил раз, потом еще. Мужчина рухнул и виском пришелся о чугунный край гусеничного трака. Смерть наступила сразу. Потом были протоколы, суд, статья за умышленное причинение тяжкого вреда, повлекшего смерть, и этап.
Пока Иван отбывал срок, мать не выдержала: через два года ее сразил инсульт. Артём не смог жить под шепотки, под чужие взгляды исподлобья и уехал на заработки в Одессу, а затем будто растворился — ни письма, ни весточки. Родительская изба на окраине села осиротела: окна заколотили досками, крыша просела, а огород за эти годы затянуло бурьяном.
Иван медленно пошел по главной сельской улице.
Стоял полдень. Возле магазина толпились женщины с авоськами и пакетами, у почты старый служебный внедорожник урчал на прогреве. Но стоило на дороге появиться высокой широкоплечей фигуре Ивана, как разговоры у лавки оборвались разом, будто кто-то перерезал нитку. Бабы подобрались, обменялись быстрыми испуганными взглядами и нарочно отвернулись к витрине, делая вид, что там есть что разглядывать.
Дядя Сергей, бывший бригадир, с которым Иван когда-то пил чай из одной фляги на лесных делянках, поспешно нырнул в кабину машины и с сухим стуком захлопнул дверцу.
Никто не сказал ему ни слова. Никто даже не кивнул. Вокруг словно сразу похолодало: воздух стал колким, недобрым, будто по улице шел не человек, а зараза.
«Вернулся. Зэк. Душегуб», — читалось в каждом узком взгляде из-за занавесок старых бревенчатых домов.
Сельская память цепкая, а страх и вовсе живет дольше правды. Для этих людей он уже не был прежним Иваном — веселым парнем, умельцем, который мог починить и крышу, и трактор. Теперь он казался им меченым зверем, от которого надо прятать детей, запирать сараи и обходить стороной.
До родительского дома Иван добрался ближе к вечеру. Ржавый замок на калитке поддался не сразу: пришлось дернуть изо всех сил. Во дворе снег лежал почти по пояс. Крыльцо подгнило, ступени опасно просели. В избе встретил мертвый холод, кислый запах мышиного помета и старая, въевшаяся в стены сырость.
Жаловаться было некому, да Иван и не стал. Снял куртку, отыскал в сарае старую лопату, пробился к дровянику. Березовые чурбаки за годы наполовину сгнили, но сухая щепа все же нашлась. К вечеру в печи робко затрещал огонь, понемногу выталкивая из дома промозглую пустоту.
Иван сидел в темноте на лавке, смотрел на красные угли и думал, как теперь жить. В кармане лежали паспорт, справка об освобождении и три тысячи гривен подъемных — все его состояние. В лесничество его не примут: начальник участка Андрей Павлович еще на суде кричал, что убийцам среди нормальных людей не место.
И тут в дверь тихонько постучали — неуверенно, почти виновато.
Иван вздрогнул, поднялся, прошел в сени и отодвинул тяжелый засов.
На пороге стояла Наталья Воронова.