— И зачем мне старая жена? — с самодовольной усмешкой выдавил Владимир. — Молодая хоть глазу приятна.
Я застыла в прихожей, держа в руке один снятый сапог. Пакет с творогом, укропом и сметаной больно врезался в пальцы, но я даже не сразу это почувствовала. Дверь в комнату была неплотно прикрыта, а на коврике у входа стояли его уличные ботинки. Значит, Владимир вернулся раньше обычного и был уверен, что до вечера меня дома не будет.
Мне сорок восемь. Двадцать шесть лет я крою одежду в ателье и двадцать семь лет живу с Владимиром. Все эти годы мне казалось, что уж его голос я знаю до последней интонации, особенно когда он собой доволен. Но в ту пятницу, девятнадцатого сентября две тысячи двадцать пятого года, оказалось, что я ошибалась.
После обеда Диана Максимовна отпустила меня с работы. У неё разболелась голова, примерок больше не ожидалось, и она махнула рукой:
— Иди, Марина. Хоть пирог успеешь испечь.
По пятницам к нам обычно заходила Галина Сергеевна, мать Владимира. У них давно сложился свой ритуал: я ставила чай, доставала выпечку и старалась не вмешиваться в их разговоры. Вот и в тот день я зашла в магазин, купила всё для пирога и вернулась домой раньше.
А за дверью комнаты Владимир, понизив голос, показывал матери фотографии.
— Мам, смотри. Тут мы в кафе, а вот здесь она рядом с моей машиной. Ей двадцать семь. И сама за мной бегает.
— Вижу, — спокойно ответила Галина Сергеевна. — Симпатичная девушка.
После этого и прозвучали его слова про «старую жену». Я стояла, будто меня ударили чем-то тяжёлым по затылку.
— А Марина в курсе? — спросила свекровь.
— Догадывается, — отозвался он беспечно. — Да ей и не обязательно всё знать. У неё иголки, кастрюли, заказы. Куда она денется?
В комнате негромко стукнуло — наверное, Владимир положил телефон на стол.
— В августе ты говорил мне, что вы обо всём договорились, — заметила мать.
— Так и договорились. Без истерик, мам. Марина женщина разумная. Полина, между прочим, хотела с ней про платье поговорить. Маринка сама вроде как обещала помочь.
Я крепче прижала пакет к груди. Ни о какой Полине я до этой минуты не знала. И тем более не помнила, чтобы предлагала кому-то шить платье.
Галина Сергеевна долго молчала. Потом произнесла:
— В воскресенье приведёшь её ко мне. И Марину тоже.
— Ты серьёзно?
— А что тебя удивляет? Раз у вас, как ты говоришь, всё решено.
Владимир рассмеялся. И этот смешок оказался болезненнее всех сказанных слов.
Я тихо вышла обратно на лестничную площадку, поднялась на один пролёт выше и опустилась на подоконник. Минут десять сидела там, не двигаясь. Потом дверь нашей квартиры открылась, Владимир громко попрощался с матерью и быстро сбежал вниз. Лишь когда внизу хлопнула подъездная дверь, я вернулась.
Галина Сергеевна уже собиралась уходить. Она посмотрела на продукты в моих руках, на расстёгнутый сапог, но ни о чём не спросила.
— Пирог сегодня не нужен, — сказала она. — Отдохните.
Я так и не поняла, было это сочувствием или тонкой насмешкой.
Вечером я всё равно перегладила Владимиру пять рубашек. На третьей обожгла палец горячим паром. Он пришёл около половины одиннадцатого, увидел аккуратную стопку белья и довольно кивнул, словно всё в мире оставалось на своих местах.
— Мать в воскресенье приглашает. Пойдёшь со мной.
— Я слышала ваш разговор, — сказала я.
Он не сразу обернулся. Сначала задумался, потом сел и устало провёл ладонью по лицу — так, будто неприятность приключилась не со мной, а исключительно с ним.
— Значит, объяснять уже не придётся. Мне пятьдесят два, Марин. Я ещё хочу пожить. Ты остаёшься женой, а Полина — это другое.
— Что значит «другое»?
— Не начинай. Ты же не маленькая девочка.
На следующее утро позвонил Никита, наш сын. Ему было двадцать четыре, он работал на заводе в Луцке. Отец уже успел пожаловаться ему, что мать, мол, «из всего делает драму».
— Мам, он мне и про машину соврал, и про премию, — сказал Никита. — Я не понимаю, что у него сейчас в голове. Только ты ничего не подписывай на эмоциях. И звони мне в любое время, хоть ночью.
Он не стал обещать, что приедет и решит за меня всю мою жизнь. Наверное, именно поэтому его слова прозвучали особенно важно.
В воскресенье, двадцать первого сентября, за столом у Галины Сергеевны сидели четверо: она сама, Владимир, я и Полина. Полина пришла в светлом костюме, с безупречным маникюром и лёгкой улыбкой. Владимир представил нас коротко, будто речь шла о двух соседках по подъезду:
— Моя жена Марина. А это Полина.
Девушка даже не покраснела.
— Мы же взрослые люди, — сказала она, накладывая себе салат. — Сейчас все живут по-разному.
— Особенно те, кому ни за что отвечать не приходится, — сухо заметила свекровь.
Владимир кашлянул. Полина, кажется, так и не поняла, в чей адрес была сказана эта фраза, и принялась рассказывать о работе в автосалоне. Галина Сергеевна слушала её внимательно, расспрашивала о клиентах, сменах, жилье. И тут я вспомнила, как Владимир однажды назвал свою мать «старым ревизором, у которого вместо глаз калькулятор».
За все двадцать семь лет я видела на лице Галины Сергеевны всего два выражения: неодобрение и ещё более глубокое неодобрение. Но одну историю о ней я знала хорошо. В девяносто восьмом, когда она работала в проверяющей службе, ей попалась серьёзная путаница в накладных у молодой предпринимательницы. Вместо того чтобы немедленно отправить документы наверх, Галина дала женщине неделю на исправление учёта, а затем проверила всё повторно. За это получила служебный выговор. «Лишнюю бумагу подписала, зато человек магазин сохранил», — говорила она. Владимир всегда считал тот поступок глупостью.
Тем временем Полина достала телефон и показала фотографию изумрудного платья.
— У меня в начале ноября юбилей у подруги. Такое готовое я нигде не найду. Володь, ты же обещал что-нибудь придумать!
— Марина сошьёт, — произнесла Галина Сергеевна.
Я подняла глаза. Свекровь смотрела на меня ровно, спокойно и без тени сочувствия.