— Одевайся. Завтра поедем к нотариусу, — бросил Денис таким голосом, каким обычно отдают распоряжения домработнице. Он не поинтересовался, не предложил — просто поставил перед фактом. Даже куртку снять не удосужился, так и застыл на пороге кухни.
Наталья оторвалась от журнала и подняла на него глаза.
— По какому поводу?
— Маму нужно внести в документы. Формально. На время.
Это «на время» он произнёс так, будто речь шла о пустяке, который и обсуждать-то смешно. Денис в последние месяцы вообще стал говорить с ней именно так: коротко, сверху вниз, с выражением человека, который делает великое одолжение уже тем, что снизошёл до объяснений.
— В какие именно документы? — уточнила Наталья, медленно закрывая журнал.
— В счёт. В твой накопительный. Мама говорит, у неё там какие-то вопросы с налоговой, надо временно перевести на неё. Разберётся — всё обратно оформим.
Наталья внимательно посмотрела на мужа. Денис стоял, неловко потирая затылок. Этот жест она знала слишком хорошо: так он делал либо когда откровенно врал, либо когда Галина Павловна поручала ему что-то сомнительное, а он мучительно пытался придать этому приличный вид. Сейчас, похоже, одно уже незаметно перетекало в другое.
— То есть на твою мать. Мои семь миллионов гривен. Временно, — негромко произнесла она, отчётливо выделяя каждое слово.
— Да что ты сразу так уставилась? — раздражённо вскинулся он. — Это же мама, а не какая-то посторонняя женщина! Она ничего у тебя не заберёт!
Наталья промолчала. Поднялась из-за стола, обошла его и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Минут через пять за стеной зазвонил его телефон — она даже не сомневалась, кто именно звонит. Голос Дениса тут же стал ниже, мягче, почти нежным: «Да, мам. Я сказал. Ну, она чуть-чуть… Нет, нормально всё. Завтра поедем».
Галина Павловна вошла в их жизнь — точнее, в жизнь Натальи — как заноза, которую сначала почти не чувствуешь, а потом уже невозможно игнорировать. Жила она всего в получасе езды, в старой двухкомнатной квартире, где Денис давно обещал сделать ремонт. Но до ремонта, конечно, руки всё никак не доходили. Зато сама Галина Павловна добиралась до них исправно: раз в неделю, а иногда и чаще, приезжала «навестить молодых», и каждый такой визит превращался в маленький захват территории.
Крупная, высокая, с вечно сжатыми губами и взглядом человека, которому все вокруг заранее задолжали, она умела одним появлением менять воздух в комнате. Однажды Наталья мысленно назвала её «женщиной-осадой»: Галина Павловна не заходила в помещение — она его занимала.
— Наташенька, ты за телевизором опять пыль оставила. Посмотри сама, я пальцем провела — всё видно.
— Наташенька, Денис любит борщ погуще, ты ведь должна помнить.
— Наташенька, ну что это за занавески? Я же ещё когда квартиру покупали говорила: цвет надо было брать другой.
Это её «Наташенька» звучало не ласково, а как тонко упакованное оскорбление. Денис в такие моменты либо молчал, либо соглашался с матерью. Не грубо, нет. Хуже — безучастно. Он с детства жил с простой установкой: мама всегда права. Словно это была заводская прошивка, которую никто никогда не собирался обновлять.
В первый год брака Наталья ещё пыталась объяснять, спорить, обозначать границы. Потом перестала. Не потому, что смирилась, а потому что сделала выводы. Она вообще не была человеком шумным, зато обладала отличной памятью на мелочи.
Эти семь миллионов гривен она собрала сама. Восемь лет откладывала с зарплаты, с премий, добавила деньги, полученные после продажи маминой дачи. Средства лежали на срочном депозите — спокойно, надёжно, без лишних движений, как и многое в жизни Натальи. Денис об этом счёте знал. Галина Павловна — тоже. Откуда именно, Наталья не спрашивала. Свекровь умела вытаскивать сведения с поразительной лёгкостью: через сына, через вроде бы случайно брошенную фразу, через вопросы, которые кажутся безобидными ровно до тех пор, пока не складываются в цельную картину.
«Проблемы с налоговой». Наталья лежала в темноте и прокручивала это в голове. Какие такие налоговые сложности могли возникнуть у пенсионерки, которая не работала, бизнесом не занималась, ценного имущества на себе не держала и большую часть дня проводила перед телевизором? Объяснение звучало примерно так же убедительно, как если бы кот заявил, что не может подойти к миске из-за занятости.
Но Денис, разумеется, верил. Или делал вид, что верит. В его случае разница была почти незаметна.
Утром он держался подчеркнуто миролюбиво. Заварил кофе на двоих, поставил чашку перед Натальей — в его системе координат это считалось жестом примирения.
— Ну что, поедем?
— Поедем, — спокойно ответила она.
Такого ровного тона Денис явно не ждал. Он заметно расслабился и даже улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то казалась Наталье обаятельной, а теперь читалась совсем иначе.
Нотариальная контора находилась в центре, в сером здании с колоннами, пережившими, кажется, уже не одну эпоху и готовыми пережить ещё пару. Галина Павловна стояла у входа заранее: бежевое пальто, сумка прижата к боку, выражение лица такое, будто она здесь главная по праву рождения.
— Наташенька, — произнесла она вместо приветствия. — Хорошо, что ты согласилась. Я всегда знала, что ты разумная девочка.
Слово «девочка» стало последней каплей. Наталье уже шёл тридцать восьмой год.
Они поднялись на второй этаж. Нотариус — ещё молодая женщина с усталым, всё понимающим взглядом — аккуратно разложила бумаги перед ними. И именно в этот момент внутри Натальи что-то окончательно щёлкнуло.
Она взяла документ и стала читать. Не бегло, не для вида — внимательно, строка за строкой.
Никакой «временности» там не было. Речь шла не о технической записи и не о формальном переносе. Это было полное переоформление прав. Без даты возврата. Без условия обратной передачи. Без единого пункта о том, что деньги когда-нибудь снова станут её. Просто переход права — окончательный и безоговорочный.
Наталья положила лист на стол.
Денис отвёл глаза. Галина Павловна вдруг очень заинтересовалась собственными пальцами. Нотариус молчала с выражением человека, который, к сожалению, видел подобные сцены уже не впервые.
— Поняла, — сказала Наталья.