— Наталья, я от тебя ухожу. Больше так жить не могу.
Эти слова Константин произнёс ровно год назад. Мы стояли на кухне, а я в тот момент собирала сумку Матвея в больницу: пижаму с динозаврами, домашние тапочки, зарядное от планшета. Я даже головы не повернула. Только сказала:
— Ладно. Тогда хотя бы донеси сумку до машины.
Он донёс. Потом отвёз нас в больницу, помог поднять вещи на третий этаж и уехал. Вечером вернулся уже за своими рубашками, молча вытащил их из шкафа и исчез окончательно.
А в прошлую субботу вдруг раздался звонок в домофон.
Голос я узнала не сразу: сиплый, усталый, будто чужой.
— Наташ, это я. Открой, пожалуйста.
Я нажала кнопку. Пока лифт поднимал его на наш этаж, успела почему-то снять фартук и заколоть волосы. Сама не поняла, зачем мне это понадобилось.
Константин стоял у двери, одной рукой держась за перила. Сильно исхудал: лицо осунулось, куртка болталась на плечах. Он попытался улыбнуться, но вышло криво и жалко.
— Матвей дома?
— У бабушки. Что тебе нужно?
— Можно зайти?
Я впустила его. На кухне он опустился на стул осторожно, медленно, словно боялся, что тот под ним рассыплется. Почти сразу положил перед собой прозрачный файл с какими-то бумагами.
— Наташ, мне нужна операция. На позвоночник. По государственной программе очередь только к марту, а я уже не вывожу: ни спать нормально, ни работать. Если платно — сто двенадцать тысяч гривен. У меня таких денег нет. Ты ведь копишь, я знаю. Дай взаймы. Верну, честное слово. Через полгода, как только снова выйду на работу.
Вот так. Ни «как вы живёте», ни «как Матвей», ни одного лишнего вопроса. Сразу — сто двенадцать тысяч.
— Нет, — ответила я.
— Наташ, ты даже не дала мне договорить.
— Я всё услышала. Нет. Эти деньги для Матвея.
— Я же его отец.
— А год назад, когда уходил, ты кем был?
Он уставился в стол. Некоторое время молчал. Потом тихо рассказал, что Валерия бросила его ещё летом, как только у него начались серьёзные проблемы со спиной. Теперь он живёт у матери, спит на раскладушке, потому что на обычном диване лежать не может. Я слушала, но смотрела не на лицо, а на руки. Когда-то у него были красивые руки — длинные пальцы, сильные кисти. Теперь пальцы плохо слушались, когда он пытался поправить свои справки.
— Я прошу тебя, — сказал он. — Первый раз в жизни прошу.
Это было неправдой. Просил он и раньше. Но спорить я не стала.
— Уходи, Константин. Матвею скажу, что ты заходил.
— Можно мне хотя бы увидеть его? В воскресенье?
— У твоей мамы. Как обычно. Я привезу его к двенадцати.
— Наташ… Он спрашивает обо мне?
— Спрашивает. Каждую неделю.
Он кивнул так, будто от этих слов ему стало немного легче. Хотя легче ему от них стать не могло. Потом поднялся, опираясь ладонью о край стола, и ушёл. Папку с документами забыл. Я позже заметила её на кухне: выписка из поликлиники, направление, какие-то заключения. Читать не стала. Просто сунула всё в ящик, где лежат квитанции.
Ночью я долго не могла уснуть и снова прокручивала в голове тот вечер годичной давности. Он ушёл в сентябре. Хотя нет, уже в начале октября. Матвею тогда как раз отмечали восьмой день рождения прямо в отделении: медсёстры принесли маленький торт с одной свечкой, потому что больше было нельзя. Матвей у меня с самого рождения особенный. Инвалидность оформили в три года, а больница для нас стала почти вторым домом — каждые полгода мы туда возвращаемся.
Константин продержался шесть лет. Потом сломался. Если честно, я его понимаю. Не прощаю — именно понимаю. Это совсем не одно и то же.
Как мы пережили этот год, сейчас уже трудно разобрать по дням: всё смешалось в один тяжёлый ком. Помню только отдельные куски. В декабре в нашем подъезде на две недели остановился лифт, а Матвей сам по лестнице не ходит. Я поднимала его на руках на седьмой этаж, а соседка Вера с пятого тащила следом сумки и громко ругалась на обслуживающую контору. Ещё помню, что спала тогда максимум по пять часов.
На алименты я подала через две недели после его ухода. Ждать, пока он сам о чём-то вспомнит, не стала. Он работает на складе, официальная зарплата у него маленькая, поэтому по бумагам Матвею выходит две тысячи четыреста восемьдесят гривен в месяц. Всё остальное, как всем известно, ему выдают неофициально. Две тысячи четыреста восемьдесят гривен. А один курс массажа обходится нам в восемь тысяч.
Да, деньги на счёте у меня есть. Это правда. Сто двадцать четыре тысячи четыреста гривен. Я собирала их весь год: вечерние подработки на дому, премии, пенсия Матвея, часть которой я стараюсь вообще не трогать. Эти деньги отложены на летний курс реабилитации в Полтаве — семьдесят четыре тысячи четыреста гривен за три недели. И ещё на специальный велосипед, который ему действительно необходим, а не просто для баловства.
Я парикмахер. Работаю в салоне «Локон» возле рынка, стригу людей уже двадцать лет. Есть у меня постоянная клиентка, Тамара Павловна, ей давно за восемьдесят. Каждый месяц она приходит и просит сделать ей «как у Пугачёвой в восьмидесятом». Эту причёску я, кажется, уже с закрытыми глазами могу выполнить. Просто вспомнилось почему-то.
Утром позвонила свекровь. Бывшая, конечно, но я всё равно называю её именно так — привыкла за годы. Нина Сергеевна всё это время забирала Матвея из школы по вторникам и четвергам, когда у меня были длинные смены. Без неё я бы не вытянула, говорю совершенно честно.