— Да что вы сидите, будто чужие друг другу? — Надежда Павловна с таким стуком опустила на стол блюдо с блинами, что ложка в сметане подпрыгнула. — Им, видите ли, нужен какой-то неизвестный мужчина из пробирки! Донор номер двести сорок семь: глаза тёмные, рост метр восемьдесят, плавать любит. Смешно слушать! У вас же есть родной брат, Илья. Своя кровь, не посторонний человек.
Елена перевела взгляд на мужа. Дмитрий сидел, уставившись в блин, и старательно закручивал его в аккуратную трубочку. Обычно он так не ел: разрезал вилкой, складывал треугольниками. Но стоило ему разволноваться, как руки начинали жить отдельно от мыслей.
— Мам, мы уже говорили об этом, — произнёс он, не поднимая глаз от тарелки.
— Ничего вы толком не говорили! — всплеснула руками Надежда Павловна. — Сказали только, что в клинике есть банк, что всё там анонимно. А я тебе объясняю: зачем вам эта анонимность, если рядом Илья? Мужик крепкий, здоровый. Трое детей у него! Трое, Дмитрий! Значит, с этим делом полный порядок, можешь не сомневаться.
Елена тихо выдохнула и потянулась за блином. Семь лет они были женаты, и последние пять прошли между кабинетами врачей, анализами и бесконечными ожиданиями. Сначала подозревали её. Она сдавала всё, что только можно было назначить, пила витамины, проходила гормональные курсы, даже ездила в Трускавец «на воды», потому что соседка уверяла, будто это всем помогает. А потом Дмитрий всё-таки попал к урологу. Затем ещё к одному. Потом была операция, на которую они почти молились. И наконец — седой, невозмутимый врач в Киеве, снявший очки, медленно протёрший стёкла и сказавший ровным голосом:
— К сожалению, сперматозоиды не обнаружены. Генетически собственного ребёнка у вас, скорее всего, не получится. Вероятная причина — перенесённый в подростковом возрасте паротит, давший осложнение на яички. Вам остаётся рассматривать донорскую программу.
Паротит — проще говоря, свинка. В четырнадцать лет Дмитрий почти две недели лежал с температурой под сорок, и Надежда Павловна до сих пор вспоминала тот период так, словно пережила военную осаду.
— Я тогда обоих вытаскивала, — рассказывала она всякому, кто готов был слушать. — Сначала Илья заболел, а от него уже Дмитрий подцепил. Лежали рядом в одной комнате, как два раздутых хомяка, щёки — вот такие! — и она разводила ладони, будто показывала арбузы.
Теперь выходило, что те «хомяки» выросли, и одному из них болезнь стоила возможности иметь своих детей.
— Надежда Павловна, — осторожно произнесла Елена, стараясь не задеть свекровь, — а вы представляете, как потом всё будет? Илья станет приходить к нам, видеть ребёнка и понимать, что он ему…
— Дядей он ему будет! — резко перебила Надежда Павловна. — Дядей, и точка. Ты думаешь, он начнёт что-то требовать? Да у Ильи своих троих хватает так, что он порой не знает, куда от них спрятаться. А так у нас хоть внук будет свой, родной. Семейный нос, семейные уши. Ты посмотри на Дмитрия и Илью — они же почти одинаковые! Никто ни о чём в жизни не догадается.
Дмитрий наконец закончил сворачивать блин в ровную трубку, но есть не стал, а положил обратно на тарелку.
— Лен, может, мама права? — негромко сказал он. — Мне… мне было бы легче так. Если ребёнок будет хоть немного похож на меня. Ну хоть чуть-чуть.
И Елена уступила. Не потому, что перестала сомневаться. Просто на эти слова у неё не нашлось ответа.
К Илье решили идти в гараж. Надежда Павловна считала, что подобные разговоры нужно вести «на мужской территории» и обязательно «без баб», поэтому сама осталась дома. Елена же идти настояла: сидеть в квартире и ждать она категорически отказалась.
Илья лежал под своей старенькой «Славутой»; из-под машины виднелись только ноги в рабочих штанах да стоптанные тапки на босую ногу.
— О, брат! — раздалось снизу. — Подай ключ на тринадцать, будь человеком.
Дмитрий молча протянул инструмент. Потом постоял, прошёлся туда-сюда, снова остановился. Елена застыла у ворот и от волнения принялась считать банки с огурцами на полке. Их оказалось двадцать три.
— Илья, вылезай. Поговорить надо.
— Если опять про деньги на мамин забор, так я в прошлом месяце уже сдавал, — отозвался тот из-под машины.
— Не про забор.
Илья выкатился на низкой лежанке, вытер ладони ветошью и посмотрел сначала на брата, потом на Елену, затем снова на Дмитрия.
— Так, — насторожился он. — Что случилось? Кто-то умер?
Дмитрий объяснял долго, сбивчиво и неуклюже. Про свинку, про врачей, про заключение, про донорскую программу. Илья слушал, кивал, почесывал затылок гаечным ключом. Елена заметила, как сперва у него вытянулось лицо, а потом, наоборот, на губах появилась растерянная улыбка.
— Подожди, — наконец сказал он. — То есть от меня требуется… ну… это самое? В баночку?
— Да, — глухо ответил Дмитрий.
— И больше ничего?
— Ну, ещё анализы. Кровь, инфекции, генетика какая-то. Хорошо, что тебе ещё тридцать пять не исполнилось, после тридцати пяти в доноры уже не берут.
— Тьфу ты, — Илья хлопнул себя по колену и рассмеялся. — А я уж решил, почку просить будете. Да без вопросов, Дим. Для брата разве жалко?
— Илья, — сказала Елена, и голос неожиданно дрогнул. — Спасибо тебе. Правда.
— Да брось, свои же, — он поднялся, отряхнул штаны и вдруг стал серьёзным. — Только это… Валерии, наверное, лучше не рассказывать?
— Мама тоже так думает, — кивнул Дмитрий.
— Вот и правильно. У моей фантазия богатая. Решит ещё, что я непонятно чем занимаюсь, потом до старости не отмоюсь. Скажу, что медкомиссию для работы прохожу. Когда ехать?
Так всё, на удивление, решилось почти без усилий. По дороге домой Елена всё думала, не зря ли накручивала себя заранее. Может, именно так и бывает в нормальной семье: попросили — помогли, без лишних драм.
— Видишь? — сказал Дмитрий у подъезда. — А ты переживала.
— Я не переживала. Я сомневалась.
— Разница только в названии. У женщин это, видимо, отдельная категория.
Она легонько ударила его сумкой по плечу, и они впервые за долгое время рассмеялись вместе — не натянуто, не через силу, а почти по-настоящему.
В клинику Илья поехал через неделю. Отпросился с работы, сдал всё, что требовалось, и сразу набрал брата.
— Всё, я свободен, как ветер. Там на ресепшене такая строгая девушка сидит, я аж растерялся. Сказали, результаты в приложении появятся, но я ваши приложения ставить не буду, у меня телефон и так еле шевелится. Я твой номер оставил и бумагу подписал, что тебе можно сообщать. Ты же у нас по документам главный.
Ответ пришёл через пять дней, вечером. Елена как раз резала салат на кухне. Дмитрий сидел на диване с телефоном в руках, и она не сразу поняла, почему он замолчал так надолго.
— Дим, пришло? — спросила она.
— Пришло.
— Ну? Что там?
— Я не понимаю… Лен, подойди.
Она подошла, на ходу вытирая руки о полотенце. На экране была таблица: множество латинских сокращений, цифр, непонятных показателей. Но в строке, где указывалась концентрация, стоял ноль. А рядом мелким шрифтом — слово, которое Елена за пять лет хождений по клиникам научилась узнавать мгновенно: «Азооспермия».
— Это ошибка, — сказал Дмитрий. — Наверняка перепутали. У них же поток, мало ли что.
— Наверное, — ответила Елена.
И почему-то пошла к плите выключать газ, хотя на конфорках ничего не стояло.
К своему репродуктологу они попали через два дня. Всю дорогу Дмитрий повторял, что сейчас им объяснят про лабораторный сбой, извинятся и назначат повторную сдачу. Елена молчала. Внутри росло тяжёлое, липкое предчувствие, которое она пыталась заглушить, но оно упрямо возвращалось.
Светлана Юрьевна, женщина около пятидесяти с таким спокойным голосом, что к ней хотелось приходить просто посидеть ради успокоения нервов, долго изучала распечатку. Потом взяла заключение УЗИ, которое Илье тоже сделали, и ещё раз внимательно пробежала глазами строки.
— Нет, ошибки здесь не видно, — наконец сказала она. — Картина почти такая же, как у вас, Дмитрий Николаевич. Выраженная атрофия, вероятнее всего, тоже последствия паротита. Изменения давние — около пятнадцати лет, не меньше. Ваш брат не сможет быть донором. Нужно возвращаться к вариантам из банка.
Дмитрий молча кивнул. Елена смотрела на него и понимала: смысл услышанного до него ещё не дошёл.