Без пяти половина восьмого. Марина Павловна плеснула заварку в любимую синюю кружку — в ту самую, с щербинкой на ободке, из-за которой пить приходилось только с неповреждённого края, — и устроилась в кресле возле кухонного окна.
Кресло почему-то стояло именно на кухне, а не в большой комнате. Впрочем, почему — она отлично помнила: сама перетащила его туда лет пятнадцать назад. В комнате тогда постоянно бубнил телевизор, а с кухни открывался вид во двор: детские качели, мусорные баки и Нина с четвёртого этажа, которая по вечерам выводила на прогулку своего Бима.
Так и повелось. Двенадцать лет она садилась там почти каждый вечер. С той самой зимы, с февраля, когда не стало Антона.
Квартира досталась ей от родителей: три комнаты в кирпичном доме пятьдесят шестого года постройки, семьдесят два квадратных метра, потолки почти три метра — два девяносто. Сначала отец с матерью оформили жильё на себя, потом мать ушла последней, а сестра Юлия, жившая в Полтаве, от своей доли отказалась в пользу Марины. Всё переоформили на Марину Павловну. Игорь, когда женился, сам снялся с регистрации, чтобы не мешать себе с жильём по работе.
Одна женщина в просторной трёшке. Но слово «одинокая» Марина Павловна к себе не приклеивала. Одинокая — это когда и набрать некому. А у неё были те, кому можно было позвонить.
Телефон зазвонил как раз тогда, когда чай остыл до нужной температуры.
— Мам, ты только, пожалуйста, не переживай.
Как же она не любила это начало. От него сразу сжималось внутри.
— Говори уже.
— Фирму закрыли. Окончательно. Всех рассчитали. А хозяйка с апреля поднимает аренду ещё на две тысячи гривен.
Это был Игорь. Тридцать девять лет, инженер, занимался вентиляцией в торговых центрах. Жил с Оксаной и Варварой в съёмной однокомнатной квартире на другом конце города. Они годами откладывали на своё жильё, честно откладывали, но деньги уходили то на проценты, то на Варварины зубы, то снова на очередные платежи.
Марина Павловна перевела взгляд за окно, на пустые качели. И произнесла слова, которые потом прокручивала в памяти бесчисленное количество раз:
— Переезжайте ко мне. Места хватит всем. Поживёте, сколько понадобится.
Сколько понадобится. Не «до конца лета». Не «пока найдёшь работу». Не «на пару месяцев».
Потом она много раз оправдывала себя перед самой собой: а как было иначе? Это же сын. Внучка. Неужели выставлять им условия, будто чужим людям? Составлять бумагу? Оговаривать сроки?
Вот она и не оговорила.
Первые недели, если честно, были почти счастливыми.
Марина Павловна даже немного стыдилась того, как радостно ей стало. В прихожей появились чужие кроссовки, в ванной — незнакомый шампунь, по утрам на кухне кто-то звенел ложкой о чашку. Варвара, восьмилетняя худенькая девочка, забиралась к бабушке в кресло с ногами и командовала:
— Бабушка, расскажи, как ты маленькая в селе жила.
— Варя, да я же уже сто раз рассказывала.
— А ты ещё раз. Про гуся.
И Марина Павловна снова начинала про того гуся, который не давал ей подойти к колодцу и гонял по двору, а Варвара смеялась так звонко, что этот смех казался лучше любой музыки.
Оксана оказалась женщиной домовитой. В первое же воскресенье она так вымыла ванную, что плитка будто заново заблестела.
— Оксана, зачем ты так старалась? У меня вроде и грязно не было.
— Там налёт был, мама Марина. Я просто нормальное средство купила.
Мама Марина. Раньше она была для невестки Мариной Павловной, а тут вдруг — мама Марина. Тёплое такое обращение. Приятное.
Игорь тоже не сидел без дела. Повесил в гостиной люстру, которую Марина Павловна уже три года собиралась купить и всё откладывала. Прибил в коридоре плинтус. Смазал балконную дверь, и она перестала скрипеть так, что слышал, наверное, весь двор.
По вечерам они собирались вместе, включали какую-нибудь пустяковую передачу, пили чай.
— Мам, а это печенье где покупаешь?
— В АТБ, на развес. Тридцать две гривны за триста граммов.
— Оно вкуснее, чем в пачках.
— Так оно тоже из магазина. Просто без красивой упаковки.
Весна была хорошая. Это Марина Павловна помнила особенно отчётливо. И потом никому не позволяла утверждать, будто с самого начала всё было плохо.
Нет. Хорошее тоже было.
А портиться всё стало с мелочей. В этом и заключалась самая обидная подлость.
Первым оказался сервант.
— Мама Марина, скажите честно, вам этот шкаф действительно так нужен? Он же половину стены занимает. А Варваре стол некуда поставить, ей уроки делать надо.
Сервант стоял в большой комнате с семьдесят восьмого года. Антон когда-то привёз его с базы, ещё и очередь выстоял. За стеклянными дверцами хранился сервиз с золотистой каймой — ни разу толком не использованный, всё ждал «особого случая».
— Ну… стол ребёнку, конечно, нужен, — неуверенно сказала она.
— Я шкаф на балкон перенесу, укрою чем-нибудь. А сервиз поставим наверх, в кухонный шкаф.
Так сервант оказался на балконе. А сервиз подняли на верхнюю полку, до которой Марина Павловна без табуретки уже не дотягивалась.
Возражать было неловко. Ребёнку ведь и правда надо где-то заниматься.
Потом очередь дошла до телевизора. Вернее, не до самого телевизора, а до девяти вечера. Ровно в девять она двенадцать лет садилась в гостиной и смотрела свои передачи. Теперь же в это время Варвара дописывала уроки, потом Оксана включала сериал через колонку, а Игорь вытягивался на диване и листал телефон.
Марина Павловна пару раз заходила, присаживалась на самый край дивана, но быстро понимала, что она здесь лишняя, мешает чужому порядку. И постепенно перебралась на кухню — к маленькому телевизору, который раньше включала только ради кулинарных рецептов.
Следующей исчезла её полка в ванной.
Двадцать лет на второй сверху стояли её крем, зубная щётка и пузырёк валерьянки. Однажды заходит — там детский шампунь, гель, какие-то три баночки. А её вещи аккуратно сложены кучкой на стиральной машине.
— Оксана, а моё куда делось?
— Ой, мама Марина, я не подумала. Там места совсем мало. Я вам на машинку поставила, так же удобнее — наклоняться не надо.
Так же удобнее.
Вот тогда и следовало спокойно сказать: эта полка моя, а свои баночки ставь, куда поместятся. Всего три секунды разговора — и граница была бы обозначена.
Но вместо неё заговорило воспитание, тяжёлое, как камень, вбитое с детства: не начинай ссору, не будь вредной старухой, не позорься из-за каких-то банок и тюбиков.
И Марина Павловна только махнула рукой:
— Ладно. Пусть так.
Четвёртым стало кресло.
Во вторник она вернулась из поликлиники. По вторникам у неё был кардиолог — не потому, что совсем плохо, а потому что «нужно наблюдаться». Марина Павловна вошла на кухню, щёлкнула выключателем и замерла.
Кресла не было.
На его месте стоял высокий стул на металлических ножках, а на подоконнике теснились три цветочных горшка, закрывая почти весь двор.
— Игорь! Где моё кресло?
Он вышел из комнаты в футболке, с телефоном в руке.
— А, мам… Мы его ко мне занесли. Я сейчас удалённо работать пробую, мне же надо на чём-то сидеть.
— На этом кресле двадцать лет никто, кроме меня, не сидел.
— Так ты им всё равно почти не пользуешься. Ты же всё время на табуретке.
Марина Павловна открыла рот, но так ничего и не сказала: спорить было трудно, потому что последнее время она действительно всё чаще оставалась с чаем у кухонного стола.