Потому что это было чистой правдой. Уже почти месяц Марина Павловна пила чай, примостившись на табуретке. В кресле то и дело оказывался кто-то другой.
У человека ведь не сразу что-то отнимают. Сначала незаметно перестают оставлять для него место. А потом, когда он возмутится, удивлённо пожимают плечами: мол, ты же всё равно этим не пользуешься.
К началу июня Марина Павловна вдруг с неприятным удивлением заметила за собой странную привычку.
Она начала стучаться. В комнату, где четыре десятилетия стоял её шкаф с бельём и запасными простынями, она теперь не входила просто так. Стучала костяшками по двери и ждала, пока изнутри разрешат.
Даже про собственную еду стала спрашивать осторожно, будто была в гостях:
— Оксана, я котлету возьму? Вы её никому не оставляли?
Готовить Марина Павловна почти перестала. У плиты теперь хозяйничала Оксана. Варила и жарила она обильно, спору нет, получалось вкусно, но всё было с перцем, с соусами, с какими-то смесями приправ. А Марине Павловне с её желудком такое давно было нельзя. Поэтому она откладывала себе что-нибудь простое и разогревала отдельно, уже после того, как остальные поедят.
На хор по четвергам она стала выходить из дома раньше на целый час. В хоре было восемь женщин и Виктор Николаевич с баяном. Пели они, честно говоря, не слишком стройно, зато на Девятое мая их каждый год выпускали выступать на площадь. И там, среди чужих пальто, нотных папок и скрипучих стульев, Марине Павловне почему-то дышалось свободнее, чем в собственной гостиной.
Однажды в раздевалке Галина Андреевна, второе сопрано, прищурилась на неё и спросила:
— Марина, ты чего так с лица спала?
— Да лето, — отмахнулась Марина Павловна.
— Лето, конечно. Рассказывай. У меня самой невестка второй год в квартире живёт, так что твоё это «лето» я уже наизусть выучила.
Коммуналку Марина Павловна оплачивала сама. Все три месяца подряд. За апрель, май и июнь вышло девять тысяч триста шестьдесят гривен — она потом нарочно достала квитанции и пересчитала. Никто ни разу не сказал: «Мам, вот моя часть за квартиру» или хотя бы: «Давай поделим пополам». Только однажды Игорь, проходя мимо, спросил:
— Там много начислили?
— Как всегда, — ответила она.
— Ну и нормально.
Нормально. Конечно.
В последних числах июня приехала мать Оксаны — Татьяна Константиновна. Из Сум, на пару недель, как она выразилась, «помочь с Варварой на каникулах».
С собой она привезла вафельный торт за сто гривен, какой-то мягкий свёрток в пакете и твёрдое мнение по каждому поводу.
— Мариночка Павловна, это вам к чаю, — сказала она, вручая торт. — А окна у вас что, до сих пор такие стоят?
— Деревянные, — спокойно ответила Марина Павловна. — Они тёплые.
— Ой, какие там тёплые. Из них же тянет. Ничего, Игорь поменяет.
На этом «Игорь поменяет» Марина Павловна внутренне вздрогнула. Слишком уж уверенно это прозвучало. Будто решение уже принято, и спрашивать хозяйку вовсе не обязательно.
Татьяна Константиновна устроилась в гостиной на диване и спустя три дня рассуждала о квартире так, словно сама её строила. Она уже знала, какая стена несущая, а какую «спокойно можно убрать, сейчас все так делают». Объясняла, что дом хоть и старый, зато кирпичный, а за кирпич, по её словам, «люди любые деньги отдают».
— А вам бы, Марина Павловна, в маленькую перебраться, — сказала она как-то за ужином, накладывая себе салат. — Ну правда, зачем вам одной столько комнат? Одному человеку ведь много не надо. А молодым простор нужен.
Марина Павловна перевела взгляд на сына. Игорь резал хлеб. Резал очень старательно, будто от толщины ломтика зависела судьба мира.
— Я в этой большой квартире сорок лет прожила, — сказала она.
— Так живёте и живите, кто же вас выгоняет, — легко ответила Татьяна Константиновна. — Я просто по-житейски рассуждаю.
«По-житейски». С того вечера Марина Павловна это слово терпеть не могла.
Восьмого июля, в среду, она пошла выбросить мусор. Пакет порвался прямо на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, пришлось вернуться за другим.
Вернулась она тихо. Дверь оказалась не заперта. На балконе стояли Оксана с матерью. Курила, разумеется, Татьяна Константиновна — Оксана сигарет не брала. Через приоткрытую кухонную форточку каждое слово долетало отчётливо.
— …да чего ты трясёшься? Мать у него хорошая, я не спорю. Но ей шестьдесят восемь, Оксаночка. Ты головой подумай. Сегодня она бодренькая, сама ходит, а завтра ляжет — и что? Вы её тут будете в трёх комнатах обслуживать?
— Мам, ну не начинай опять.
— А почему не начинать? Игорь мужик, он сам всё понимает, только язык не поворачивается сказать. Пока она при памяти и на ногах, надо документы оформлять. Дарственную на Игоря — и живёте спокойно. А то потом какая-нибудь родня объявится, сестра у неё в Полтаве, и будете вы из-за этой квартиры по судам таскаться до старости.
Щёлкнула зажигалка.
— И вообще, вам четверым здесь тесно. А ей одной и однокомнатной за глаза хватит. Продали бы эту, взяли себе нормальную двушку с ремонтом, а ей — однушку на Полевой, там цены ниже. Все при своём, все довольны.
— Она не согласится.
— А ты её не спрашивай. Ты ей объясняй. Через Игоря. Мать сыну не откажет.
Марина Павловна стояла в коридоре, сжимая в руке порванный мусорный пакет.
Это была даже не обида. Обида — когда случайно задели, ранили словом, не подумали. А здесь её взвешивали и прикидывали, как жилплощадь. Как имущество, которое желательно вовремя переоформить, пока оно не стало проблемным.
Она шагнула на балкон. Просто вышла — с тем самым пакетом в руке.
Татьяна Константиновна выпустила дым в сторону и даже не смутилась.
— О, вы уже вернулись? Быстро.
— Пакет порвался, — сказала Марина Павловна.
— Так надо покрепче покупать. А вы на всём экономите.
И лицо у неё осталось совершенно спокойным. Ни одна черта не дрогнула.
Вечером, когда Варвара уснула, Марина Павловна позвала сына на кухню. Игорь пришёл, опустился на тот самый железный стул. Сорокалетний мужчина, а сидел так, будто его вызвали к доске в восьмом классе за двойку.
— Игорь, — начала она. — Я слышала ваш разговор на балконе.
— Мам…
— Про дарственную. Про однокомнатную на Полевой. Про то, что вам не хочется за мной ухаживать, если я вдруг слягу.
Он ничего не ответил.
Марина Павловна дала ему время. Целую минуту молча смотрела на его редеющую макушку, и внутри у неё всё стучало: ну скажи же. Скажи, что это глупости. Что это она наговорила, а ты никогда. Пусть неловко, пусть неправильно, но скажи.
Игорь достал телефон. Провёл пальцем по экрану, разблокировал его и уставился в дисплей.
— Игорь.
— Мам, ну что я тебе скажу? Она же дурная, ты сама понимаешь, — произнёс он, глядя не на неё, а в телефон. — Она во всё лезет. Она мне этим уже второй месяц мозг выносит.
— Второй месяц, — тихо повторила Марина Павловна.
— Ну… почти. Она ещё по телефону начала. Как только собралась ехать.
— И что ты ей отвечал?
Игорь пожал плечами. Палец скользнул по экрану вверх, потом обратно вниз.
— Ничего. Я что, с тёщей ругаться должен?
Вот это и ударило по-настоящему. Не слова чужой женщины про «завтра ляжет» — чужая и есть чужая, приехала из Сум, сказала и уедет. А этот палец по экрану: вверх-вниз. И сын, который не нашёл ни одного слова против.
— Иди спать, — сказала Марина Павловна.
После этого она думала три дня. Ходила по квартире и разглядывала собственные вещи, словно видела их в последний раз: сервант, накрытый чехлом на балконе; свою зубную щётку, поставленную на стиральную машину; кресло в «кабинете», на котором висел Игорев рюкзак.