— Ты чего застыла? — Анатолий даже глаз от экрана телефона не поднял. — Я тебе русским языком сказал: убирайся из моей квартиры. Ты мне больше ни к чему. Собирай свои тряпки и катись хоть на мусорку.
Я стояла посреди комнаты и обеими руками прижимала к себе сумку. Вещи я кидала туда как попало, в спешке, потому что до самой последней минуты надеялась: сейчас он остынет, поймет, что перегнул, скажет, что сорвался. Но Анатолий не собирался ни остывать, ни извиняться.
За окном сгущались сумерки над киевским двором. С детской площадки доносился детский смех, где-то хлопнула подъездная дверь, внизу надрывно гавкнула собака. В квартире стоял запах жареного лука. На плите уже остывала картошка с курицей, а в раковине сиротливо стояли две тарелки — моя и Анатолия.
Он развалился на диване, вытянув ноги почти до журнального столика. Одной рукой лениво листал телефон, другой почесывал живот. На нем была старая растянутая футболка: в ней он спал, выходил за сигаретами, ходил в ближайший магазин и иногда даже спускался во двор покурить.
— Ты правда меня выгоняешь? — спросила я, хотя ответ уже знала.
Анатолий шумно выдохнул, будто я заставила его объяснять очевидные вещи маленькому ребенку.
— Да. Уже сказал. Уходи.
— Куда?
— К своим родителям. Или куда тебе вздумается. Ты взрослая женщина, сама сообразишь.
— Сейчас почти одиннадцать вечера.
— И?
— Ты серьезно?
— А с чего мне шутить?
Я смотрела на него и никак не могла связать этого человека с тем, с кем прожила три года. Я знала, как он храпит, когда сильно устает. Знала, как морщит нос, если еда слишком горячая. Знала, что утром он может по двадцать минут сидеть в туалете, будто там у него кабинет. Я помнила все его привычки, любимые блюда, знала, что чай он пьет почти несладкий, а после смены ему обязательно нужно полежать хотя бы полчаса, иначе он будет злиться на весь мир.
И теперь этот же человек глядел на меня так, словно я была посторонней женщиной, которая задержалась у него в гостях и никак не понимает, что пора уходить.
— Что вообще произошло? — тихо спросила я. — Утром мы разговаривали нормально.
— Утро прошло.
— Я тебе обед приготовила.
— Спасибо, — равнодушно бросил он.
— Ты попросил купить сигареты. Я купила.
— И что? Мне теперь из-за этого на тебе жениться?
Внутри у меня болезненно сжалось, будто кто-то крепко сдавил сердце.
Анатолий наконец отложил телефон в сторону. Посмотрел на меня раздраженно, словно я мешала ему досматривать смешные ролики.
— Я встретил классную девчонку. Не то что ты.
— И поэтому решил выставить меня за дверь?
— А что мне, гарем тут держать?
— Мы три года жили вместе, Анатолий.
— Жили, — поправил он. — Теперь все по-другому.
— Кто она?
— Тебе какая разница?
— Мне есть разница. Я хочу хотя бы понять, что происходит.
— Не устраивай спектакль. Я уже решил.
Слезы подступили к глазам, но я из последних сил удержалась. Не хотела плакать перед ним. Не хотела давать ему еще один повод презрительно усмехнуться.
— Ты мог предупредить меня заранее, — сказала я.
— О чем? Что у меня личная жизнь появилась?
— А у меня, значит, ее не было?
— У тебя была кухня, стиралка и список покупок на холодильнике. Запомни: ты женщина. Значит, обязана.
Он произнес это без злости. Почти лениво, буднично. Как будто три года моей жизни действительно можно было свести к кухне, стиральной машине и бумажке с продуктами.
— Я готовила для тебя, убирала, стирала, помогала с киоском…
— Только не начинай, — поморщился он. — Все женщины этим занимаются.
— Не все женщины живут с человеком, который два дня не способен вынести мусор.
— Вот! — оживился Анатолий. — Именно об этом я и говорю. Сплошные претензии. Ни уважения, ни благодарности.
От нелепости его слов мне почти захотелось рассмеяться, но смех застрял где-то в горле и превратился в боль.
— Благодарности? Ты хоть раз за собой тарелку помыл?
— Не переводи тему.
— Ты хоть раз спросил, как я себя чувствую?
— У тебя было все нужное. Жила в моей квартире, ела за мой счет.
— Я не просила каждый раз тыкать меня тем, что квартира твоя.
— Зря. Видимо, ты начала забывать.
Он поднялся с дивана, лениво потянулся и подошел к шкафу. Распахнул дверцу, вытащил мою куртку и протянул мне.
— Держи. Одевайся быстрее. Она скоро придет.
Я будто приросла к полу.
— Она придет сюда?
— А куда ей еще идти? Я не собираюсь сидеть с ней на лавочке под дождем.
— Ты приведешь ее в квартиру, пока я еще здесь?
— Если продолжишь стоять и задавать глупые вопросы, то да.
Я взяла куртку. Пальцы дрожали так сильно, что молния звякнула о собачку.
— Ты даже не извинишься?
Анатолий коротко усмехнулся.
— За что?
— За то, что выкидываешь меня после трех лет совместной жизни.
— Я тебя не выкидываю. Просто отправляю обратно туда, откуда ты пришла.
— Я пришла к тебе не для того, чтобы однажды услышать: «Уходи».
— А я не обязан всю жизнь терпеть женщину, которая ничего толком не умеет.
Я медленно подняла на него глаза.
— Чего именно я не умею?
— Всего. Готовишь так себе. Убираешь, потому что заняться больше нечем. В постели — бревно. Целей никаких, стремлений никаких.
— Я занималась домом.
— Ты просто сидела дома.
— Я помогала тебе с киоском. Считала выручку, закупала продукты, составляла списки, потому что ты постоянно путал, сколько чего осталось.
— Велика заслуга. Бумажки перекладывала.
— Ты сам меня об этом просил.
— Ну просил. И что теперь?
Я смотрела на него и вдруг отчетливо поняла: он и правда ничего не видит. И не хочет видеть. Все, что я делала, для него никогда не было заботой, трудом или поддержкой. Это было чем-то само собой разумеющимся, как вода из крана.
— Ты говоришь, что я ничего не умею, — произнесла я, — а сам даже яичницу себе пожарить не можешь.
— Я мужчина. Мне это не обязательно.
— А что тебе обязательно?
Он нахмурился.
— Не умничай.
— Я просто спросила.
— Не забывай, кто здесь хозяин.
Эту фразу он любил повторять. Когда я просила помочь. Когда в последний момент отказывалась идти с ним куда-то, потому что плохо себя чувствовала. Когда просила не повышать на меня голос.
Но в тот вечер она прозвучала особенно пусто.
— Мужчина — это не тот, кто постоянно напоминает, что он мужчина, — сказала я. — Мужчина — это тот, рядом с кем женщине не страшно.
Лицо Анатолия налилось красным.
— Все. Закончили философию. Вали.
Я застегнула куртку, подхватила сумку и пошла к двери.
— И даже не думай потом назад проситься, — бросил он мне вслед.
Я оглянулась на него в последний раз.
— Не переживай. Не приду.
Кажется, он мне не поверил. Наверное, решил, что я дойду до лифта, расплачусь на лестнице, потом позвоню маме, а утром вернусь с виноватым лицом и начну просить прощения.
Раньше так и бывало. Я уходила в другую комнату, остывала, а потом сама шла мириться. Даже тогда, когда виноват был он.
Но в этот раз я вышла из квартиры и закрыла за собой дверь.
На лестничной площадке было зябко. Я спустилась на первый этаж, прижимая сумку к боку. Только у подъезда вспомнила, что оставила шарф. Возвращаться не стала.
Я стояла под желтым светом фонаря и смотрела на окна квартиры, которую еще утром называла нашей. Через несколько минут там должен был загореться свет. А потом, вероятно, появиться другая женщина.
С Анатолием мы познакомились в магазине рядом с моим домом. В тот день я покупала молоко и стиральный порошок, а он стоял у холодильника и пытался вытащить бутылку воды, застрявшую между упаковками.
— Помочь? — спросила я.
— Буду признателен, — ответил он.
Я достала бутылку. Анатолий улыбнулся, назвал меня красавицей и предложил подвезти.
Тогда он показался мне взрослым, уверенным, легким человеком. Мне было двадцать пять, ему — тридцать семь. Он рассказывал, что у него свой бизнес. Потом выяснилось, что киоск с шаурмой он арендует вместе с приятелем, а большую часть времени просто стоит за стойкой. Но в начале мне это не казалось важным.
На первых свиданиях Анатолий был внимателен. Покупал мне кофе, расспрашивал о работе, говорил, что мечтает открыть еще одну точку.
— Я мужик хозяйственный, — любил повторять он. — Со мной женщина будет как за каменной стеной.
Я улыбалась и верила каждому слову.
Через полгода встреч он предложил мне переехать.
— Квартира моя, — сказал Анатолий. — Зачем тебе платить за съем? Будем жить как семья.
Слово «семья» тогда отозвалось во мне теплом. Я собрала вещи и переехала к нему с двумя чемоданами и коробкой посуды.
Поначалу я старалась изо всех сил. В квартире царил постоянный хаос. Под диваном валялись носки, в ванной стояли пустые флаконы, а холодильник пах старым сыром, о котором давно забыли. Анатолий объяснял, что просто не успевает заниматься бытом. Я ему поверила.
Довольно быстро стало ясно: дело было не в нехватке времени. Ему просто не хотелось.
— Анатолий, вынеси, пожалуйста, мусор, — просила я.
— Я после работы никакой.
— Я тоже устала.
— Ты весь день дома.
Формально он был прав: я действительно находилась дома. После переезда постоянной работы у меня не осталось. Сам Анатолий уверял, что ему так удобнее: я занимаюсь квартирой, он зарабатывает.
— Зачем тебе таскаться в офис за копейки? — убеждал он. — Я мужчина, я справлюсь.
Сначала он оставлял мне деньги на продукты. Потом суммы становились все меньше — ровно столько, чтобы хватило на самое необходимое. Если я покупала что-то для себя, например крем для лица или новые колготки, он обязательно замечал:
— Это прям обязательно было брать?
— Старые порвались.
— Зашить нельзя было?
Зато себе он без лишних разговоров покупал новые наушники, дорогую куртку или очередную безделушку для машины.
Утро у меня начиналось в семь. Пока Анатолий спал, я ставила чайник, готовила завтрак. Потом мыла посуду, запускала стирку, вытирала пыль, шла в магазин.
Он просыпался ближе к девяти, плелся в ванную, а выходил уже с недовольным выражением лица.
— Почему рубашка не поглажена?
— Она лежит в корзине. Я вчера стирала постельное белье.
— И что, так сложно было одну рубашку пройти утюгом?
— Я не знала, что ты захочешь надеть именно ее.
— Ты должна это знать.
— Анатолий, я не умею читать мысли.
— Вот потому хозяйка из тебя никакая.
Он садился за стол, ел завтрак, а потом оставлял тарелку рядом с раковиной.
— Поставь, пожалуйста, в мойку, — просила я.
— Потом.
Это его «потом» могло растянуться на два дня.
Иногда я возвращалась из магазина с тяжелыми пакетами и видела, что Анатолий лежит на диване с телефоном.
— Ты мог бы помочь мне занести продукты.
— Я не просил столько покупать.
— Это еда на неделю.
— Значит, надо было сходить два раза.
— Анатолий, я одна не могу тащить такие пакеты.
— Не можешь — позвони кому-нибудь.
И он снова утыкался в экран.
Я не сразу заметила, как начала оправдываться почти за все. За каждую потраченную гривну. За встречу с подругой. За то, что задержалась в магазине. За то, что приготовила не то, чего ему хотелось, хотя он сам никогда заранее не говорил, чего хочет.
Однажды я испекла пирог с капустой. Анатолий вернулся с работы, бросил куртку прямо на чистый стул и уставился на пирог.
— Это что такое?
— Пирог.
— Я вижу, что пирог. Нормальная еда есть?
— Ты не любишь капусту?
— Я не люблю, когда за меня решают.
— Ты мог бы сказать, что хочешь на ужин.
— Я мужчина. Я не должен стоять на кухне и составлять меню.
— Но ты можешь просто сказать: «Ирина, приготовь, пожалуйста, мясо».
— Ты опять споришь.
— Я не спорю. Я объясняю.
— Женщина, которая все время объясняет, почему она права, дома никому не нужна.
После этих слов я молча убрала пирог в холодильник. Ночью съела два куска прямо на кухне, стоя босиком у стола, чтобы не шуметь и не разбудить его.
Анатолий обожал называть себя главой семьи. Только у этой должности почему-то не было обязанностей.
Он не чинил кран, не вызывал мастера, забывал вовремя платить по счетам. Если ломалась стиральная машина, он говорил:
— Разберись сама. Ты же все равно дома.
Когда у него появлялись проблемы с поставщиками, он звонил мне:
— Напомни, сколько я должен тому парню.
— Не помню. Посмотри в тетради.
— А зачем я тебе ее давал? Ты должна следить.
И я следила. Записывала расходы, считала деньги, помогала составлять заказы продуктов для киоска. Иногда он набирал меня прямо посреди рабочего дня:
— Ирина, сколько курицы брать на завтра?
— Если выручка будет примерно как сегодня, думаю, двадцать килограммов.
— Думаешь?
— Нужно свериться с записями.
— Господи, ну что ты за человек такой? Простой ответ дать не можешь.
А вечером он все равно мог заявить, что я «ничего не делаю».
Однажды я не выдержала.
— Анатолий, ты можешь хотя бы иногда замечать, сколько всего я для тебя делаю?
Он лениво оторвал взгляд от телевизора.
— А что ты для меня делаешь?
— Готовлю, стираю, убираю, веду дом, помогаю тебе с киоском.
— Это обычные женские дела.
— Тогда почему ты сам их не делаешь?
— Потому что я работаю.
— Я тоже работаю. Только мне за это никто не платит.
Он откинулся на спинку дивана и усмехнулся так, будто услышал нечто невероятно смешное.
— О, началось. Домохозяйка решила потребовать зарплату.