— Мне не нужна зарплата, — ответила я тихо. — Мне нужно, чтобы меня уважали.
— Опять устраиваешь спектакль.
— У тебя любое мое слово поперек — сразу спектакль.
— А у тебя любой мой совет почему-то превращается в оскорбление.
— Потому что ты не советуешь, Анатолий. Ты распоряжаешься.
Он поднялся с дивана и приблизился ко мне так близко, что я невольно отступила на полшага.
— Ты не забывай, с кем разговариваешь.
— Я разговариваю с мужчиной, которого люблю.
— Тогда и веди себя нормально.
— А ты сам ведешь себя как человек, который меня любит?
Анатолий промолчал. Даже не попытался ответить. Просто резко развернулся, с грохотом захлопнул дверь и ушел на балкон курить.
Весь вечер он разговаривал со мной только молчанием. Нарочитым, тяжелым, демонстративным. Ночью лег ко мне спиной, словно между нами уже выросла стена. А утром, наливая себе чай, бросил:
— Слишком умной ты стала.
И я тогда извинилась. До сих пор помню, как стояла на кухне, сжимая пальцы, и просила прощения не потому, что считала себя виноватой. Мне просто было страшно. Страшно, что все рухнет окончательно.
И, наверное, именно в тот момент он понял: со мной можно как угодно. Можно давить, унижать, обесценивать, а я все равно буду рядом.
Мама открыла почти сразу, будто уже стояла у двери и ждала моего звонка.
— Ириночка? — Она сначала заметила сумку в моей руке, потом внимательно посмотрела мне в лицо. — Что произошло?
Я попыталась изобразить улыбку, но губы только дрогнули.
— Можно я поживу у вас какое-то время?
— Что значит «можно»? Конечно, можно. Заходи быстрее.
В прихожей все было таким родным, что от этого стало еще больнее: старый коричневый шкаф, коврик с поблекшими цветами, папины домашние тапочки возле батареи. С кухни тянуло печеными яблоками. И я вдруг ясно вспомнила себя маленькой: как возвращалась из школы, бросала рюкзак у порога и громко объявляла, что сейчас умру от голода.
Мама обняла меня крепко-крепко. Я еще несколько секунд пыталась держаться, но потом будто внутри что-то треснуло, и я разрыдалась ей в плечо.
— Он выгнал меня, — выдавила я. — Сказал, что у него другая.
Мама провела ладонью по моим волосам.
— Ах ты ж мерзавец какой…
Из комнаты вышел папа. На нем был старый растянутый свитер, а на носу — очки, которые он надевал, когда читал.
— Что случилось? — спросил он, сразу посерьезнев.
Мама рассказала за меня. Я сидела на кухне перед чашкой чая и пыталась хотя бы сделать глоток, но горло словно стянуло тугим узлом. Папа молча взял мою сумку и унес ее в комнату.
— Пап, — сказала я, когда он вернулся, — я не хочу, чтобы вы подумали, будто я приползла обратно, потому что не справилась со взрослой жизнью.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Кто тебе такую глупость внушил?
— Анатолий постоянно повторял, что без него я пропаду.
Папа поставил передо мной тарелку с яблочным пирогом.
— Доченька, ты не пропала. Ты вернулась домой.
— Мне двадцать восемь.
— Я в курсе.
— В таком возрасте люди уже давно живут отдельно, сами всего добиваются, не бегут к родителям…
— Ты и жила отдельно. Ты вела дом, помогала ему, терпела его грубость и еще пыталась сохранить семью. То, что ты сейчас сидишь на нашей кухне, не превращает тебя в маленькую девочку.
Мама подвинула ко мне кружку.
— Поешь хоть немного. На пустой желудок все кажется вдвое страшнее.
Я отломила кусочек пирога, но не смогла проглотить.
— Я ведь правда думала, что мы семья.
— Семья не заканчивается словами «квартира моя», — тихо сказала мама.
Первые несколько дней я почти не выходила из комнаты. Просыпалась среди ночи и по привычке тянулась к телефону: вдруг Анатолий написал, вдруг передумал, вдруг ему стало не все равно.
Но он не писал.
На третий день я сама открыла нашу переписку. Последнее сообщение от него состояло из одной сухой фразы:
«Забери остальное, если оно тебе нужно».
Я смотрела на экран и не чувствовала даже злости. Только пустоту.
Он не спросил, добралась ли я. Не поинтересовался, где я ночую, есть ли у меня деньги, как я вообще. Ему было важно лишь одно: чтобы я забрала вещи и больше не мешала его новой жизни.
Мама несколько раз заглядывала ко мне.
— Может, выйдем прогуляемся?
— Не хочу.
— Тогда просто посиди со мной на кухне.
— Мам, я не могу.
— Сможешь. Просто не прямо сейчас.
Однажды она принесла в комнату старую коробку с фотографиями. Мы устроились на диване и стали перебирать снимки. На одном была я — маленькая, в красном платьице, с ссадинами на коленях. Стояла рядом с папой на даче и держала огромный букет ромашек, почти больше меня самой.
— Смотри, какая упрямая была, — улыбнулась мама.
— Я и сейчас упрямая.
— Нет, — покачала она головой. — Сейчас ты не упрямая. Сейчас ты просто очень устала.
Папа вошел на кухню с пакетом мандаринов, поставил его на стол и сказал:
— Усталость пройдет. А вот привычка жить рядом с хамом — вещь опасная. Ее нельзя тащить за собой дальше.
— Я сама виновата, что терпела все это столько времени.
— Не надо перекладывать на себя чужую вину, — спокойно ответил он. — Виноват тот, кто унижает. А тот, кого унижают, чаще всего просто надеется, что человек однажды одумается.
— А если я теперь вообще никому не смогу поверить?
Папа пожал плечами.
— Тогда начни с себя. Для начала этого вполне хватит.
Через неделю мама почти силой вытащила меня на рынок.
— Нам нужны овощи, — заявила она. — А ты не будешь сидеть в комнате, пока не станешь совсем прозрачной.
— Я могла бы остаться дома.
— Нет. Ты идешь со мной. Купишь помидоры, увидишь людей и убедишься, что мир на твоем разводе не закончился.
Я надела светлое пальто, собрала волосы и впервые за несколько дней по-настоящему посмотрела на себя в зеркало. Бледная кожа, уставшие глаза, впалые щеки. Но это все еще была я. Просто я пока не понимала, как снова стать собой.
На рынке было людно, шумно и тесно. Продавцы наперебой зазывали покупателей, в воздухе смешивались запахи свежего хлеба, зелени, яблок и копченой рыбы. Мама придирчиво выбирала помидоры, а я стояла рядом с пакетом в руках.
И тут к нам подошла моя подруга Полина.
— Вот вы где! — воскликнула она. — Ирина, я тебя чуть не прошла мимо. Ты чего такая похудевшая?
— Только не начинай.
— Ладно, не буду. Пойдем лучше, я тебе кое-что покажу.
Она схватила меня за рукав и потянула к дальнему ряду, где стоял небольшой столик с бутылками из темного стекла. На каждой была аккуратная простая этикетка: «Оливковое масло. Ферма Константина Орлова».
За столом стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, крепкий, загорелый. Не такой, кто специально демонстрирует мышцы, а просто сильный — с широкими ладонями, обветренными пальцами и спокойным, внимательным взглядом.
В этот момент он объяснял пожилой женщине:
— Оливки собираем вручную. Сразу после сбора везем на пресс. Если плод долго лежит, качество масла падает. Здесь без ароматизаторов, без примесей, без лишней химии.
— А горчить не будет? — настороженно спросила женщина.
— Легкая горчинка возможна. У настоящего масла она часто есть. Это не признак порчи, просто такой сорт и такая зрелость плодов.
Он говорил ровно, неторопливо. Без базарной суеты, без желания во что бы то ни стало продать. Не хватал людей за рукав, не выкрикивал, что его товар лучший в стране.
Я взяла в руки одну бутылку.
— Вы сами его производите?
Мужчина перевел на меня взгляд.
— Сам.
— Прямо от начала до конца?
Он чуть улыбнулся.
— Деревья, конечно, не я один выращиваю. Но масло делаем сами: собираем, перебираем, отжимаем, разливаем.
— У вас ферма?
— Небольшая. Под Одессой.
— И оливки там хорошо приживаются?
— Если ухаживать, то прекрасно растут.
Не знаю, почему именно эта фраза так меня задела. Наверное, потому что прозвучала слишком просто и слишком точно.
— Растения вообще быстро показывают, когда о них забывают, — сказала я.
— Люди тоже, — ответил он.
Полина рядом негромко кашлянула, напоминая, что она все еще здесь.
— Константин, а вы в Киеве часто появляетесь?
— Не особо. Обычно отправляем через знакомых, а сегодня сам приехал. Нужно было встретиться с одним рестораном.
— Кроме масла у вас еще что-нибудь бывает? — спросила я.
— Маринованные оливки, паста, немного меда. Но мед не мой, соседский.
Он протянул мне бутылку.
— Попробуйте. Если не понравится — не берите.
Я открутила крышку и вдохнула аромат. Запах был свежий, травянистый, чуть терпкий. Константин достал из корзины кусочек хлеба и капнул на него немного масла.
— Только не смейтесь, — сказал он. — Понимаю, что предлагаю на рынке масло, а не пирожное.
— Я не смеюсь.
Я попробовала. Вкус оказался мягким, необычным, с легкой горчинкой и теплым послевкусием, которое оставалось еще несколько секунд.
— Вкусно, — призналась я.
— Значит, повезло.
— Вы всегда так спокойно разговариваете?
— А нужно громко?
— Некоторые уверены, что если кричать, их лучше слышат.
Константин усмехнулся.
— Я много лет имею дело с деревьями. Если на них орать, быстрее они не растут.
Полина отошла к соседнему прилавку, но я заметила, как она украдкой улыбается.
Я купила бутылку масла. Константин аккуратно завернул ее в плотную бумагу, чтобы стекло не разбилось.
— Несите осторожно, — сказал он. — И возле батареи не храните.
Мы попрощались. Но, отойдя всего на несколько шагов, я почему-то обернулась. Константин как раз помогал той пожилой женщине уложить покупки в пакет. Не торопил ее, не раздражался, не делал вид, что она отнимает у него время.
— Ты на него смотришь, — заметила Полина.
— Ничего я не смотрю.
— Я же не сказала, что это плохо.
— Просто он вежливый.
— Угу. И симпатичный.
— Полина.
— Все-все, молчу. Но если он тебе напишет, не говори потом, что я не предупреждала.
— С чего ты решила, что он напишет?
— Потому что ты оставила ему номер.
Я остановилась.
— Я что сделала?
— На чеке.
Я посмотрела на чек и увидела внизу свой номер телефона. Видимо, Константин попросил его, чтобы отправить информацию о ферме и вариантах доставки, а я машинально продиктовала.
— Полина, ты невыносима.
— Зато я не дала тебе окончательно утонуть в печали.
Вечером Константин действительно написал.
«Добрый вечер. Это Константин, с рынка. Вы спрашивали о ферме. Если интересно, могу прислать несколько фотографий».
Я долго смотрела на сообщение, будто не знала, что с ним делать. Потом все-таки набрала:
«Добрый вечер. Да, конечно, присылайте».
Через минуту телефон ожил. На экране появились снимки: зеленые ряды деревьев, дом с красной крышей, деревянные ящики, доверху наполненные оливками, и сам Константин в рабочей одежде рядом с большим металлическим прессом.
И я впервые за много дней улыбнулась.
Мы увиделись через два дня. Константин позвонил и спросил, не соглашусь ли я выпить с ним кофе.
— Только предупреждаю сразу, — сказал он, — я не специалист по модным заведениям. В Киеве бываю редко.
— Мне не нужны модные заведения.
Он выбрал маленькое кафе во дворе. Внутри было всего несколько столиков, на подоконнике стояли горшки с базиликом, а официантка здоровалась с постоянными посетителями по именам.
Константин пришел раньше. Когда я вошла, он поднялся из-за столика.
— Привет.
— Привет.
— Не замерзла?
— Нет, нормально.
— Я заказал чай. Если не любишь, поменяем.
Мы сели. Я почти сразу заметила: он не разглядывает меня оценивающим взглядом, не пытается случайно прикоснуться, не сыплет комплиментами, которые звучат как заранее выученные фразы.
— Ты всегда такой серьезный? — спросила я.
— Нет. Просто стараюсь произвести впечатление надежного человека. На самом деле иногда даже шучу.
Я рассмеялась. Константин тоже улыбнулся.
Мы говорили о дороге, погоде, Киеве, о том, как он вообще пришел к оливковым деревьям.
— Я родился недалеко от Одессы, — рассказывал он. — У деда был сад: яблони, алыча, виноград. Потом увидел, что соседи начали сажать оливки. Сначала заинтересовался из любопытства, а потом понял, что из этого можно сделать настоящее дело.
— Ты где-то этому учился?
— Больше сам. Ошибок было много. Первый урожай наполовину пропал.
— И ты не бросил?
— Хотел. Очень хотел. Но потом решил: если останавливаться после первой же неудачи, я вообще ничего в жизни не успею сделать.
Он рассказывал без хвастовства. Не пытался выглядеть героем, не приукрашивал. Иногда замолкал, словно доставал из памяти нужный кусок прошлого, а потом продолжал.
Рядом с ним мне было странно спокойно. И это спокойствие почему-то пугало сильнее, чем чья-то грубость.
Константин поставил чашку на блюдце.
— Ирина, можно личный вопрос?
— Можно.
— Ты сейчас одна?
Я опустила глаза.
— Недавно рассталась.
— Тяжело?
— Меня выгнали.
Он не бросился сразу говорить: «Какой подлец». Не стал произносить дежурное «не все мужчины такие». Просто тихо спросил:
— Хочешь рассказать?
Я пожала плечами.
— Не знаю.
— Тогда не рассказывай.
И это простое разрешение молчать подействовало на меня сильнее любых уговоров. Я сделала вдох и вдруг начала говорить.
Рассказала об Анатолии. О том, как мы жили. Как он изо дня в день твердил, что я обязана слушаться. Как считал домашние дела чем-то естественным и ничего не стоящим. Как однажды вечером сказал, что нашел другую женщину, и выставил меня за дверь из квартиры.
Константин слушал внимательно и почти не перебивал. Только время от времени задавал короткие вопросы:
— Сейчас ты где?
— У родителей.
— Вещи забрала?
— Не все.
— Деньги есть?
— Немного.
— Работа?
— Пока нет. Но я многое умею.
— Я в этом не сомневаюсь.
Я криво усмехнулась.
— Анатолий сомневался.
— Он, похоже, мужчина только по документам.
— Он говорил, что я ни на что не способна.
— А ты ему верила?
Я долго смотрела в чашку.
— Иногда да. Когда тебе каждый день повторяют одно и то же, начинаешь думать, что, может, человек и правда знает лучше.
Константин нахмурился.
— Тот, кто хочет сделать тебя зависимой, обязательно будет убеждать тебя в твоей беспомощности. Так проще держать человека под контролем.
— Он говорил, что раз он мужчина, значит, он главный.
— Главный — не тот, кто требует поклонения.