— Вынимай всё из карманов. Здесь же, при всех, Пётр. Чтобы потом никто не посмел сказать, будто я на собственного внука клевещу.
Галина Сергеевна застыла у кухонного проёма, сжимая раскрытую сумку. За столом сразу стало тихо. Анастасия замерла, так и не донесла ложку с салатом до рта, Андрей вынул наушник. Виктор сначала взглянул на сына, потом перевёл глаза на меня.
Пётр поднялся. Ему было одиннадцать: тонкая шея выглядывала из растянутого ворота свитера, уши налились красным. Я работаю логопедом и хорошо знаю: у детей по-разному краснеют уши, когда им действительно стыдно и когда их унижают. Это не одно и то же.
— Садись, сынок, — спокойно сказала я. — Галина Сергеевна, объясните, что произошло.
— Деньги исчезли. Двадцать четыре тысячи гривен. Конверт лежал во внутреннем кармане сумки. Я на протез откладывала почти год. — Она резко встряхнула сумку, и на пол вывалился футляр от очков. — А в прихожую, кроме него, никто не выходил.
— Он ходил за зарядкой, — сказала я. — Она у него в куртке.
— Вот пусть и покажет, что там у него в куртке. И в джинсах тоже пусть выворачивает.
Анастасия опустила ложку на край тарелки.
— Мам, может, ты конверт дома оставила? Ну, как тогда с пенсией — в шкафу, между бельём?
— Тогда я сама в банке запуталась. А сейчас конверт точно был в сумке. Или ты считаешь, что я уже совсем выжила из ума?
Анастасия только плечами повела и снова принялась за салат. Больше за весь вечер она не произнесла ни слова.
Пётр потянул руку к карману. Я успела перехватить его запястье.
Не помню, кто именно первым напомнил о той истории двухлетней давности — Анастасия или сама свекровь. Но кто-то вспомнил. Тогда, позапрошлой зимой, девятилетний Пётр взял у бабушки из кошелька шестьдесят гривен на наклейки. Разбирались всей семьёй: он плакал, деньги потом достал из копилки, вернул и сам попросил прощения. Прошло два года. А вытащили это на свет за одну секунду.
— Виктор, — позвала я мужа.
Он провёл ладонью по лицу, словно пытался стереть усталость.
— Пётр, ну покажи бабушке карманы — и закончим. Что в этом такого?
Что в этом такого. Мне стало мерзко. И, если честно, даже не из-за свекрови.
— Ничего он выворачивать не будет, — сказала я. — Если вы уверены, что деньги украдены, вызывайте полицию. Пусть приезжают и опрашивают всех, кто был здесь сегодня. Меня, Анастасию, Андрея. Я не возражаю.
— Ты меня полицией пугаешь? В моём доме?
— Я предлагаю разобраться нормально. А не устраивать ребёнку обыск при всей семье.
Галина Сергеевна будто пропустила мои слова мимо ушей. Она посмотрела поверх моего плеча на внука и произнесла тихо, почти мягко:
— Отдай деньги, Пётр. Вернёшь сейчас, при всех, и я забуду. Обещаю.
Пётр не поднимал глаз от пола.
Я сняла с крючка его куртку, вложила ему в руки, затем взяла свою сумку. На холодильнике у свекрови висел магнит из Одессы с отколотым уголком. Почему-то именно он врезался мне в память, а не её лицо.
Виктор вышел вслед за нами минут через пять. Приехали мы на его машине, моя оставалась у нашего подъезда. Всю обратную дорогу Пётр молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу.
Дома он сразу ушёл в свою комнату и прикрыл дверь. Не хлопнул. Просто закрыл.
Виктор сел на кухне, налил себе чай, но к чашке так и не притронулся.
— Она ведь правда целый год собирала, — сказал он наконец. — С пенсии понемногу откладывала. Ты же сама видишь: ест одни каши, потому что жевать нечем.
— Вижу, — ответила я. — А ты видел, как твой сын стоял у неё в прихожей?
— Екатерина, ну он же уже однажды брал деньги.
— Шестьдесят гривен. Два года назад. И сам всё вернул.
— Я не утверждаю, что это он. Я говорю только, что мама не просто так вспыхнула.
Спорить дальше я не стала. Виктор, как обычно, уже сделал для себя вывод — тихо, без громких слов, внутри. Он одним глотком допил остывший чай, сполоснул кружку и поставил её на сушилку вверх дном. У нас дома никто так не делал. Только у Галины Сергеевны.
Ночью я почти не сомкнула глаз. Около двух поднялась, вышла в коридор и сделала то, за что мне стыдно до сих пор: стала проверять куртку Петра. Карманы, подкладку, капюшон — всё подряд. Потом взяла его рюкзак и открыла каждое отделение по очереди. Нашла погрызенный ластик, проездной, два фантика от конфет и записку от какой-то Полины с нарисованным котом. У кота усы занимали половину листа.
Больше там не было ничего.
Я повесила куртку на место и ещё долго стояла в темноте, держась за вешалку. Дура. Собственного ребёнка обыскивала.
Утром Пётр вышел завтракать, сел за стол, придвинул тарелку с омлетом и, не поднимая головы, спросил:
— Мам… ты мне веришь?
— Верю.
Он кивнул и начал есть. А я смотрела на его макушку и думала, слышал ли он ночью, как я шуршала в прихожей. Спросить не решилась.
Днём, между двумя занятиями, мне пришло сообщение от Анастасии: «Мама всю ночь плакала. Могла бы хотя бы позвонить, а не пугать её полицией». Вечером я набрала Галину Сергеевну. Она не ответила. Ни в тот день, ни на следующий.
Зато Виктору она теперь звонила ежедневно. И каждый раз он уходил разговаривать на балкон.
Деньги исчезли тихо
В среду после работы я решила поехать к свекрови одна — без Виктора и без Петра. По пути я зашла в магазин, чтобы взять для неё что-нибудь привычное и такое, от чего она точно не отказалась бы.