— Своего байстрюка в мою хату не заводи, — отрезала Наталья Павловна и перегородила калитку, широко раскинув руки.
Оксана замерла на месте и ещё крепче стиснула маленькую ладонь сына в тёплой варежке. Позади неё стоял Дмитрий — в солдатской шинели, без шапки, молчаливый и бледный.
Случилось это в декабре сорок девятого, в Василькове — деревеньке за рекой, напротив большого села Драбов. Дмитрий Карелин, младший сын Натальи Павловны, привёл к матери будущую жену. Только пришла невеста не одна: рядом с ней топтался четырёхлетний Артём.
— Мама, — твёрдо произнёс Дмитрий. — Я женюсь на Оксане. Всё уже решено.
— Решено, значит… — Наталья Павловна даже головы к сыну не повернула. — На распутнице с довеском? Ступай, Оксанка, обратно, откуда явилась. А ты, Димка, в дом иди. Нечего мать перед людьми на морозе срамить.
И калитка хлопнула почти перед самым лицом мальчишки.
Оксане тогда было двадцать четыре года. Выросла она сиротой у бабушки; та умерла ещё перед войной, и с тех пор девушка жила одна в низенькой избушке у самой реки. На ферме при хозяйстве ухаживала за телятами. Осенью сорок пятого родила сына. Замужем Оксана никогда не была, а в свидетельстве Артёма напротив слова «отец» стояла пустая черта.
Кто был отцом ребёнка, она не открывала никому: ни подругам, ни председателю, ни соседке через плетень. Женщины в Василькове четыре года судачили, перебирали догадки и напридумывали всякого. Оксану за глаза называли гулящей, Артёма — байстрюком, и с той поры ни один деревенский парень уже не смотрел на неё по-доброму.
На ферме доярки брезговали пить из её кружки. В клуб она не ходила, на вечерки её не приглашали. Рубашонки сыну Оксана перешивала из собственных старых юбок, а вечерами, уложив мальчика спать, садилась у окна и долго глядела в чёрную пустоту за стеклом. Порой она тянулась к божнице в красном углу, нащупывала что-то за иконой и тут же отдёргивала пальцы, словно обожглась.
Наталью Павловну Карелину в Василькове уважали. Рано овдовев, она одна подняла двоих сыновей, держала хату в порядке и чистоте, а словом могла полоснуть не хуже ножа. Старший, Артём, был для неё главным светом. В горнице на стене висели две его фотографии: на одной он уже взрослый, в гимнастёрке, на другой — четырёхлетний малыш, снятый заезжим фотографом ещё в двадцать шестом году. Каждый вечер Наталья Павловна ставила перед карточками лампадку.
Дмитрий вернулся со службы в ноябре. Уходил он совсем юнцом, семнадцатилетним, а явился обратно двадцатитрёхлетним мужчиной — с усами, в шинели, и девушки в клубе сразу начали вокруг него виться. Но уже на второй неделе он пошёл не к ним, а к Оксане — помогать колоть дрова.