— Да что ты раздуваешь? — Сергей даже от телефона не оторвался. — Сделаем пару салатов, твоя мама испечёт пирог, тихо посидим родными. Они же не молодёжь, чтобы по ресторанам прыгать.
Он сидел на табуретке возле холодильника, в растянутой майке, и листал объявления про коробку передач. Я в это время отмывала кастрюлю после гречки. Услышав его, перекрыла воду.
— Повтори, пожалуйста.
— Ирина, ну что тут повторять? Салаты, пирог, семейный вечер. Нормально же.
— У моих родителей золотая свадьба. Пятьдесят лет вместе, Сергей.
— Я в курсе, сколько. Дата красивая, никто не спорит.
— А когда у твоей мамы в июне был юбилей, это тоже просто красивая дата была? Или всё-таки ресторан «Усадьба», ведущий с баяном и шоколадный фонтан?
Только тогда он поднял голову. Взгляд у него был такой, будто я при чужих людях сказала что-то неприличное.
— Маме семьдесят исполнилось. Это другое.
— Чем именно другое?
— Тем, что она одна. Отца нет, ей хотелось настоящего праздника. А твои сами сказали, что ничего им не нужно. Нина Степановна по телефону так и сказала, я слышал.
Мама действительно говорила именно так. Она всю жизнь повторяет одно и то же: «не надо», «не тратьтесь», «мы люди простые». У неё, наверное, и сарай бы полыхал, а она бы просила никого не тревожить.
— Она стесняется, — сказала я. — Ты её двадцать четыре года знаешь.
— А у меня, между прочим, коробка передач разваливается, — Сергей перевернул телефон экраном вниз и положил на стол. — В сервисе сказали: до зимы, может, дотяну, а потом всё. Минимум тридцать шесть тысяч гривен. С общего счёта на мамин юбилей уже ушло восемьдесят тысяч, осталось семьдесят две с чем-то. Я деньги из воздуха не достану.
Восемьдесят тысяч. В июне я даже возражать не стала. Он тогда точно так же сел на табуретку и сказал: «Ирина, маме семьдесят, один раз живём». Я кивнула. Как-то неловко считать расходы, когда речь идёт о матери.
А теперь, значит, считать оказалось вполне уместно. Просто мать была не та.
— Хорошо, — сказала я. — Значит, салаты.
Он облегчённо выдохнул и даже улыбнулся.
— Ну вот. Я же говорю, ты у меня разумная.
— Только с сегодняшнего дня свои салаты режь себе сам. Зарплату на общий счёт я больше переводить не буду. Еду покупаем каждый себе, коммуналку делим строго пополам по квитанциям. Раз у нас мамы бывают разной категории, значит, и кошельки пусть будут отдельные.
Улыбка сползала с его лица не сразу. Ещё пару секунд он держал её, не понимая, что услышал. Потом дошло.
— Ты серьёзно сейчас? Из-за каких-то посиделок?
— Из-за восьмидесяти тысяч гривен, Сергей. И из-за твоего слова «салаты».
— Ирина, ну это уже детский сад. Тебе не дали — и ты теперь не дашь.
— В детском саду, Сергей, воспитательница хотя бы следит, чтобы всем досталось одинаково.
Он хотел что-то сказать, но только открыл рот и закрыл. Потом взял телефон, посмотрел на тёмный экран, будто там мог появиться ответ.
Табуретка противно скрипнула по линолеуму. Сергей ушёл в комнату и прикрыл дверь достаточно громко, чтобы я это услышала. А я домыла кастрюлю. Не выбрасывать же её из-за чужой справедливости.
В нашей лаборатории постоянно стоит запах гипса и лёгкий привкус пластмассы в воздухе. Я уже двадцать лет работаю зубным техником и давно перестала его замечать, а вот новенькая Юлия до сих пор морщится каждый раз, когда заходит утром.
В тот день она устроилась у окна и чистила мандарин. В конце августа. Где она его раздобыла, я так и не выяснила, хотя любопытство осталось.
— Ты чего такая хмурая? — спросила она.
— Муж предложил отпраздновать золотую свадьбу моих родителей дома, с салатиками. А для своей мамы в июне снимал ресторан.
Юлия перестала жевать.
— Я бы его этими салатиками и кормила. Лично. С ложечки.
Мы обе рассмеялись. Юлия доела мандарин и, как обычно, сложила кожуру аккуратной кучкой на подоконнике. А в обеденный перерыв я вышла на крыльцо и набрала маму. Сказала, что хочу заказать для них кафе в Полтаве на двадцатое сентября. Человек на двадцать: папины бывшие сослуживцы, тётя Марина из Сум, соседи.
Мама на том конце долго молчала.
— Ириночка, не надо. Мы с отцом дома посидим.
— Мам, пятьдесят лет вместе. Такое бывает один раз.
— А Сергей что говорит?
Я ответила не сразу. Этой паузы маме хватило.
— Вот что, — тихо произнесла она. — Вы только из-за нас не ругайтесь. Нам ничего не нужно, лишь бы у вас всё было хорошо. Слышишь меня?
Я сказала, что слышу, но трубку ещё не сразу убрала. Постояла на крыльце, глядя во двор. Мимо прошёл мужчина с огромной серой собакой, лохматой, как старый коврик, и пёс даже не повернул в мою сторону. А я вдруг подумала: может, мама и правда не хочет никакого кафе? Может, это уже не про её праздник, а про мою обиду?
Потом я вернулась в лабораторию и до самого вечера доделывала мост женщине, которая уже третий раз просила добиться такого оттенка, чтобы зубы выглядели естественно, но всё равно чуть светлее настоящих. К концу смены я поняла: дело было уже не в салатах и не в кафе, а в том, как легко в нашей семье чужие желания становились важнее моих родителей.