Свекровь привела на семейный ужин «безупречную» кандидатуру в жёны моему мужу. Мой ответ вынудил эту «идеальную» уйти из ресторана
— Антон достоин лучшей жизни, — произнесла Людмила Павловна, даже не повернув головы в мою сторону.
Сказано это было прямо за столом, при четырёх приглашённых, в паузе между салатом и горячим. Я в тот момент как раз вышла из кухни с большим блюдом: курица с черносливом, почти три часа в духовке. Поставила, села на своё место — и услышала эту фразу.
Двадцать четыре года я была женой её сына. Двадцать четыре года варила, мыла, стирала, выкраивала каждую гривну, когда Антон полтора года сидел без работы. Подняла двоих детей. Трудилась архивариусом в районном управлении: должность не из тех, которыми хвастаются, зато надёжная. Ипотеку мы тянули вместе, а последние три года — фактически я одна, потому что у Антона вдруг начался «новый этап» с каким-то проектом.
— Людмила Павловна, — сказала я спокойно, — вы сейчас при всех заявили, что ваш сын двадцать четыре года прожил не с той женщиной?
За столом сразу стало тихо. Тётя Галина перестала жевать и положила вилку. Дядя Дмитрий опустил глаза в тарелку, будто там нашёл что-то крайне важное.
— Я вовсе не это хотела сказать, — свекровь тронула пальцами жемчужную серьгу. Она носила их постоянно и была уверена, что жемчуг придаёт женщине благородство.
— Тогда что именно? — голос я не повысила.
— Просто Антон мог бы устроиться иначе, — она чуть повела плечами. — Не в этой квартире. Не с такими занавесками. Не рядом с вечной архивной пылью.
— Квартиру мы покупали вдвоём, — ответила я. — Занавески я сшила своими руками. А архивная пыль приносит восемнадцать с половиной тысяч гривен в месяц. Это половина платежа по ипотеке.
Людмила Павловна сжала губы. Тётя Галина деликатно кашлянула в салфетку.
— Марина, я не собиралась тебя задевать, — свекровь выпрямилась, будто выступала перед комиссией. — Просто за Антона у меня душа болит. Ему уже пятьдесят четыре, а он всё ещё ютится в арендованном офисе.
— Офис, Людмила Павловна, он выбрал сам. А ипотеку закрываю я. Третий год подряд. По одиннадцать тысяч двести гривен каждый месяц.
— Вот, вы сами слышите, — она развела руками, обращаясь уже не ко мне, а к гостям. — Она же сама признаёт: всё тащит на себе. Разве так должно быть?
Я посмотрела на неё внимательно. Лицо у неё было такое, словно она и правда обо мне заботилась. Но за двадцать четыре года я хорошо усвоила одну вещь: когда Людмила Павловна действительно сочувствовала, она молчала. А когда нападала — обязательно прикрывалась жалостью.
— Должно или не должно, Людмила Павловна, но это называется семья, — сказала я.
Антон не произнёс ни слова. Он всегда так делал, когда его мать начинала подобные разговоры: сидел, мял салфетку между пальцами и изображал, что происходящее его не касается. Дядя Дмитрий поднял рюмку, пробормотал что-то вроде «за хозяйку дома» и выпил. На этом тему будто бы закрыли. Но сказанное осталось — как жирное пятно на скатерти, которое сколько ни три, всё равно проступает.
Позже, уже вечером, Антон сказал:
— Мама не то имела в виду.
— Антон, она имела в виду именно это. Без единого лишнего слова.
Он отвернулся к стене и минут через пять уже спал. А я лежала до трёх ночи и всё прокручивала в голове: двадцать четыре года — и вдруг «достоин лучшего». Лучшего чего? Или кого?
Ответ нашёлся через полгода.
Свою игру Людмила Павловна начала восемь лет назад. Тогда я ещё не видела в этом системы. Казалось — ну, случайность, нелепое совпадение.
Первой оказалась Валерия. Свекровь позвала Антона к себе якобы помочь перевесить карниз. А когда он приехал, за столом уже сидела Валерия — «дочка моей хорошей знакомой с работы». Тридцать восемь лет, развод за плечами, длинные ухоженные ногти и шлейф дорогих духов. Антон сам потом рассказал мне об этом, смеясь:
— Представляешь, мама опять за своё.
Опять. Значит, это случалось не впервые.
Я спросила прямо:
— Сколько раз она уже пыталась тебя так с кем-то познакомить?
— Да брось, — он махнул рукой. — Ну один раз. Может, два. Она просто хочет, чтобы я общался с людьми из её круга.
Сначала было два раза. Потом стало три. Затем четыре. Схема не менялась: какой-нибудь семейный повод, «случайно» оказавшаяся гостья и невинное: «Ой, познакомьтесь, это дочь моей знакомой». Антон возвращался домой и пересказывал мне всё как смешной эпизод. А я слушала и мысленно ставила зарубки.
Четвёртой была Юлия. Массажистка. Людмила Павловна пригласила сына в субботу «на чай с подругами». Домой Антон вернулся бодрый, довольный, и от его рубашки тянуло чужими духами.