Не оттого, что между ними что-то произошло, я это понимала. Просто они сидели тесно, в маленькой кухоньке, где любой аромат намертво въедается в ткань. Антон весело рассказывал, как пил чай, как хвалил пирог, как Людмила Павловна хлопотала возле стола. А про Юлию не сказал ни слова.
О ней я узнала случайно. Позвонила соседка свекрови — хотела вернуть кастрюлю — и, уже прощаясь, как бы невзначай спросила:
— Ну и как Антону Юлия? Людмила так готовилась! Три салата нарезала, торт в кондитерской заказала, почти за пятьсот гривен.
Почти пятьсот. За торт к обычному, как нам говорили, «чаю с подругами». Людмила Павловна, которая при мне могла пересчитать пакетики заварки и вздохнуть, что нынче всё дорого.
Вот так она «просто старалась». Восемь лет стараний. Четыре женщины. Торт за пятьсот гривен. И мой муж, который продолжал считать всё это забавной семейной нелепостью.
В тот же вечер я набрала свекровь.
— Людмила Павловна, — сказала я ровно, хотя пальцы так вцепились в телефон, что побелели суставы. — Я знаю про Юлию. И про Валерию. И про всех остальных тоже.
— Что ты там знаешь? — презрительно хмыкнула она. — Я приглашаю приятельниц на чай, а ты уже следствие устроила.
— Если вы ещё хоть раз организуете Антону подобное знакомство, я расскажу ему всё напрямую. И, поверьте, вам это не понравится.
Она рассмеялась — коротко, без тепла.
— И что же ты ему скажешь? Что мать сидела с подругами за столом?
После этого она просто отключилась.
Я осталась стоять посреди кухни, с телефоном в руке. За окном уже сгущались сумерки. В соседней комнате Антон смотрел футбол, время от времени недовольно комментируя судью. И вдруг мне стало совершенно ясно: говорить ему бесполезно. Он всё равно выберет не услышать. Ровно так, как выбирал все эти восемь лет.
Телефон Людмилы Павловны остался у нас на кухне. Она забыла его после воскресного обеда. Приезжала, как сама выражалась, «проведать внуков», хотя внуки давно жили отдельно: старшему исполнилось двадцать два, младшей — девятнадцать. Но свекровь всё равно являлась раз в две недели. Открывала холодильник, проводила пальцем по верхним полкам, проверяла, нет ли пыли, и неодобрительно качала головой.
Аппарат вдруг завибрировал. На экране высветилось: «Надежда подр.». Я не собиралась ничего смотреть. Правда. Но дисплей вспыхнул, и я успела прочитать первые слова сообщения: «Людмила, Кристина согласна! В четверг устроим…»
Дальше я уже действовала будто не сама. Палец скользнул по экрану. Пароля не было: Людмила Павловна считала, что порядочным людям скрывать нечего.
Переписка оказалась длинной. Они обсуждали всё почти две недели. Надежда и свекровь планировали ужин. «Семейный», как писала Людмила Павловна. В ресторане. Четверг, ровно в девятнадцать ноль-ноль. Итальянское место на Крещатике. Столик на четверых: Людмила Павловна, Антон, Надежда и Кристина — «дочь знакомой Надежды, тридцать четыре года, экономист, очень милая женщина».
«Антону она точно подойдёт, — писала свекровь. — Не то что Марина. Я ведь ещё двадцать пять лет назад говорила: не женись. Предупреждала же!»
«Помню, конечно, — отвечала Надежда. — Ты на свадьбе тогда ещё плакала».
«Не от радости я плакала, Наденька. Совсем не от радости».
Я читала, и у меня холодели пальцы. Не от радости. На моей свадьбе. На той самой, где на мне было мамино перешитое платье, потому что на новое денег не хватило. Где Людмила Павловна сидела с лицом, будто её привели на похороны, и ковыряла вилкой салат.
Дальше было ещё хуже.
«Главное, чтобы Марина ничего не узнала, — писала она. — Антону скажу, что у Надежды юбилей. Он не станет отказываться».
«А если Марина всё-таки узнает?» — уточняла Надежда.
«Не узнает. Она по четвергам ходит на курсы. А если и узнает — что она сделает? Поплачет и успокоится. Она всегда в итоге мирится».
Поплачет и успокоится. Двадцать четыре года замужества — и вот к чему меня свели.
Я сфотографировала переписку. Шесть снимков экрана. Каждую фразу. Каждое слово.
Вечером я положила телефон перед Антоном.
— Прочитай.
Он листал молча и медленно. Лицо у него почти не менялось. Потом он поднял на меня глаза и сказал:
— Мамa просто неудачно шутит.
— Антон, она заказала столик. Выбрала день. Назначила время. Нашла женщину, с которой тебя собираются знакомить. Это не шутка.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость.
— И чего ты от меня ждёшь?
— Чтобы ты сказал ей одно слово: хватит.
— Хорошо, — кивнул он. — Я поговорю.
Но разговора не было. Через три дня я спросила об этом, и Антон отмахнулся: мол, забыл, работы навалилось. А в четверг, ближе к семи вечера, он собрался и уехал «по делам».
Я сняла обручальное кольцо и положила его на кухонный стол.