Будильник на телефоне завёлся ровно в шесть двадцать. Я ещё даже веки не разлепила, а Антон уже дёрнулся к тумбочке — не вставать, разумеется, а только заткнуть этот звук. Он хлопнул ладонью по поверхности, промахнулся, раздражённо ткнул ещё раз и наконец попал. В комнате снова стало тихо. Антон тут же перевалился на другой бок, натянул одеяло почти до макушки и через пару секунд уже храпел.
Я ещё немного лежала без движения. Надо мной был белый потолок, перечёркнутый длинной трещиной — от шкафа и почти до самого окна. Эту трещину я знала, кажется, лучше, чем линии на собственных ладонях. С неё начиналось почти каждое моё утро. С неё, с храпа Антона и с тяжёлого запаха грязных носков, которые он вечером бросил прямо возле кровати. Не в корзину для белья, конечно. Донести их туда, видимо, требовало от него нечеловеческого усилия. Да и стирать носки он не торопился: любил повторять, что «нормальные мужики» меняют и стирают их раз в месяц.
Я опустила ноги на холодный ламинат и пошла по коридору. Почти сразу в нос ударил знакомый запах — вчерашняя гарь. Накануне Антон внезапно решил «сам приготовить ужин». Положил на сковороду два яйца, выкрутил плиту на максимум, а сам уселся досматривать матч. Когда я прибежала на кухню из-за дыма, края яичницы уже стали чёрными, а всё это намертво пристало к тефлону. Антон даже головы не повернул, только бросил: «Что, явилась спасать? Типичная женщина — суётся, куда её не звали». Я хотела ответить, что меня вообще-то привёл запах гари, но промолчала. Потом двадцать минут оттирала сковородку.
На кухне меня встретил обычный пейзаж: крошки по всему столу, пустая пивная бутылка возле раковины, скомканная салфетка на стуле — почему-то не в мусорном ведре. Я включила чайник, достала из шкафа рубашку Антона. Серую, с пятном от кетчупа у воротника. Вчера я замачивала её, тёрла, выводила это пятно чем только могла. Почти исчезло. Я перекинула рубашку через плечо и направилась к гладильной доске.
И вдруг замерла посреди коридора.
Стояла с этой рубашкой на плече и впервые подумала не «надо погладить», а совсем другое: «Зачем?» Зачем я снова это делаю? Каждый день одно и то же: чайник, каша, рубашка, завтрак, уборка, контейнер с едой. А Антон в это время спит. Ему можно. Он же, как он сам говорит, «на работе устаёт».
Рубашку я всё равно выгладила. Конечно, выгладила. Потому что иначе он выйдет из дома мятым, а потом будет ворчать: «Ты не могла рубашку нормально подготовить? Я выгляжу как бомж». И в его системе координат окажется прав. В его жизни я была чем-то вроде невидимого механизма: чтобы он выглядел прилично, ел горячее и никогда не задумывался, каким образом в ванной появляется чистое полотенце.
Овсянка дошла до готовности. Я переложила её в тарелку Антона и поставила на стол. Себе налила кофе — чёрный, без сахара. Сахар, по его версии, «закончился, потому что ты забыла купить». Разумеется, забыла я. Антон-то не забывает. Он просто в магазин не ходит. Это ведь не его обязанность.
Проснулся он только в десять. Зевнул, потянулся и явился на кухню в грязных трусах с дыркой и растянутой мятой футболке. Сел, уставился на тарелку.
— Это что такое?
— Овсянка с мёдом, сэр.
— Снова овсянка.
— Антон, ты ешь её каждый день и каждый день спрашиваешь, что это.
— А что, спросить уже нельзя?
Можно было. Ему вообще всё было можно. Нельзя было только мне.
Собирался Антон долго и шумно. Минут десять искал свои вонючие дырявые носки, хотя валялись они почти на виду. Потом зачем-то поставил себе сразу три свечи от геморроя, будто собирался не на работу, а в тяжёлый поход.
Наконец он натянул носки, влез в обувь и остановился перед зеркалом. Поправил волосы — за причёской Антон следил с особой тщательностью. Пожалуй, это было единственное, за чем он вообще умел следить. Потом набросил куртку и уже у двери повернулся ко мне:
— Тормозок сделала?
— На столе. В контейнере.
— Что положила?
— Курицу с рисом.
— Опять курица… Ладно, сойдёт.
«Сойдёт». Его любимое слово. Не «спасибо», не «вкусно», не «я ценю». Просто — «сойдёт».
Дверь хлопнула. Я осталась одна среди этой внезапной тишины и подумала: вот человек ушёл на работу. Продавать мороженое. В парке. В сентябре, когда лето уже закончилось, дети сидят в школе, а пенсионеры мороженое почти не покупают. Он каждый день стоит в своей будке, получает копейки — и при этом уверен, что именно он «работает». Что именно он «устаёт».
Я тоже работала. Только моя работа не оплачивалась и не имела конца. Полы, пыль, стирка, глажка, готовка, продукты, посуда, плита, мусор. И ещё одна работа — самая выматывающая: заранее угадывать, когда Антон разозлится. Смягчать его настроение, если кто-то из приятелей сказал ему неприятную фразу. Кивать там, где вопрос вообще не требовал ответа, а требовал подтверждения. «Я же прав, Ирина?» Конечно, Антон. Ты всегда прав.
Через пару часов он позвонил.
— Ириш, тут вообще пусто. Стою как дурак, скучаю. Холод собачий. Надоела мне такая работа. Вот бы сейчас в гараж — карты разложить, пива с таранкой взять…
К вечеру Антон вернулся. Даже не разувшись, с порога выдал:
— День паршивый. Три порции продал. ТРИ. Весь день проторчал. Я вымотался.
— Чай сделать?
— Есть мне сделай. Нормальное что-нибудь. Не эту твою овсянку.
— Антон, я с утра убирала, стирала, в магазин ходила, готовила обед, гладила. Я тоже устала.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала редкую глупость.
— Ты-то дома сидела. И вообще, не будешь батрачить — выгоню из квартиры.
Эта фраза была у него привычной. Ядовитой, будничной, почти ленивой. От неё становилось больнее, чем от крика. В крике хотя бы есть вспышка, энергия, какое-то живое участие. А здесь — сухой приговор. Ты сидела дома. Значит, не устала. Значит, ничего не делала. Значит, твой труд не считается трудом.
Я не ответила. Просто включила плиту, поставила сковородку и начала жарить картошку. Масло шипело, но внутри у меня горело намного сильнее.
Картошка шкворчала на сковороде. Я переворачивала ломтики, а Антон уже устроился за столом и включил телевизор. Шёл какой-то выпуск новостей. Он всё равно не слушал — ему просто нужен был фон. Тишину Антон терпеть не мог. В тишине можно начать думать, а думать он не любил.
Я поставила перед ним тарелку и села напротив. Он ел, почти не глядя на еду, уставившись в экран.
— Ну да, картошка. Опять картошка.
— Антон, ты сам попросил «что-нибудь нормальное». Что тебе надо было приготовить?
— Не знаю. Суп какой-нибудь. Борщ.
— Я вчера варила борщ. Ты сказал, что он «не такой».
— Ну значит, не такой.
— В каком смысле — не такой? Я готовила по тому же рецепту, что всегда. Раньше ты ел и молчал.
— Значит, в этот раз не вышло. Ты же у нас не идеальная кухарка, Ирина.
И вот тут мне стало по-настоящему обидно. Может быть, от накопившейся усталости, а может, потому что терпение наконец подошло к самому краю, но проглотить это молча я уже не смогла.