Последние дни я спала от силы по пять часов, а может, меня добил даже не недосып, а его интонация — такая, будто перед ним не жена, а ленивая домработница, которую нужно отчитывать.
— Знаешь что, — произнесла я негромко, стараясь не сорваться, — раз тебе не нравится, встань и приготовь себе сам.
Антон медленно развернулся ко мне. Его лицо менялось постепенно: сначала поползли вверх брови, потом сжались губы, потом потемнел взгляд. Вилку он положил на край тарелки.
— Повтори, что ты сейчас сказала?
— Я сказала: приготовь сам. Не нравится моя еда — вари себе сам.
— Я мужчина, — отчеканил он. — Я был на работе. Я устал. А ты чем занималась? Дома сидела.
— Я тоже устала. Просто ты почему-то решил, что моя усталость не считается.
— Потому что это не работа, Ирина. Это обычные женские дела. Любая баба так живёт и ещё довольна.
— Любая баба, — тихо повторила я. — Вот и всё. Ты даже не пытаешься видеть во мне Ирину. Для тебя я просто «любая баба». Тебе жена не нужна, Антон. Тебе нужна бесплатная прислуга.
Он резко покраснел, будто его обдали кипятком, и приподнялся со стула.
— Ты вообще берега попутала? Я тебя содержу! Я деньги в дом приношу! А ты мне ещё тут выступаешь?
— Содержишь? — я тоже поднялась, и сама удивилась, насколько ровно прозвучал мой голос. Именно это, кажется, злило его сильнее всего. — Антон, продукты покупаю я. Если бы мы жили только на твои заработки, я бы ела пустые макароны и радовалась, что они вообще есть. Ты за весь день продал три порции мороженого. Три. И после этого называешь себя кормильцем?
Он осёкся. Просто замолчал. Потому что впервые я не проглотила его слова. Раньше я сдавалась после каждого «ты же женщина», после каждого «не лезь», после каждого «я сказал». А теперь стояла напротив и смотрела ему прямо в лицо.
— Ты… — он даже не сразу нашёл, что ответить, захлёбываясь раздражением. — Женщина должна знать своё место. Кухня — вот твоё место. И ты прекрасно понимаешь, что я прав.
— Нет, Антон. Ты не прав. Ты просто привык, что я молчу. Но молчание не означает согласие. Оно означает только то, что я пока терпела.
Он отвернулся, схватил пульт и сделал телевизор громче. На этом, по его мнению, разговор закончился.
В пятницу к нему завалились приятели. Двое: Денис и Вадим. Денис был крупный, широкий в плечах, с простым открытым лицом, работал на стройке. Вадим — худой, вертлявый, всё время что-то «разруливал» по телефону и говорил так, будто у него везде связи. Пиво они принесли своё: Антон гостей своими запасами не угощал. Он любил повторять, что «бережливость — это не жадность, если бережёшь своё».
Я ещё до их прихода порезала сало, достала огурцы, открыла банку горошка, нарезала хлеб. Моя роль была давно распределена: мужчины сидят перед телевизором и смотрят передачи про выживание в дикой природе, а я подаю закуску. Ирония заключалась в том, что Антон сам не смог бы выжить даже в собственной квартире без тарелки, поставленной перед ним вовремя. Я была чем-то вроде официантки, только без зарплаты и без чаевых.
С кухни до меня доносились куски разговора:
— Антоха, ну как торговля?
— Да никак. Три штуки за день. Народу нет вообще.
— Может, тебе нормальную работу поискать? У нас на складе людей набирают. Платят стабильно, и сумма нормальная.
— На складе? Да ну. Там же пахать надо. Я не собираюсь спину ломать за копейки.
— Какие копейки? Там раза в три больше, чем ты на своём мороженом получаешь.
— Всё равно не моё. Я не батрак.
Я застыла с ножом над огурцом. Не батрак. Значит, он — не батрак. Он, продавец мороженого, который приносит домой меньше, чем подросток, раздающий листовки у метро, — не батрак. А человек на складе, который получает стабильные деньги, — батрак, потому что «горбатится». Это была такая антонова логика, что я даже не удивилась.
Денис, тот самый строитель, неловко покосился в сторону кухни. Наши взгляды встретились через дверной проём. Он слегка поморщился, словно хотел что-то сказать, но сдержался. Позже, когда Антон ушёл в туалет, Денис быстро заглянул ко мне.
— Ирин, ты как вообще?
— Нормально, Денис.
— Ну… если вдруг что — набери.
Он произнёс это почти шёпотом и очень быстро, чтобы Антон не услышал. Я только кивнула. И подумала: даже его друзья всё замечают. Даже они понимают, что происходит. Но вслух никто ничего не скажет. Потому что «в чужую семью не лезут», видимо, важнее правды.
Когда гости разошлись, я собирала со стола пустые бутылки, крошки, жирные тарелки и окурки. Вадим курил на балконе, но окурки почему-то бросал прямо на пол. Антон тем временем распластался на диване, довольный и сонный.
— Вот это нормально посидели, — протянул он. — Выпили, телек посмотрели. А ты всё мечешься туда-сюда. Сядь уже.
— Я убираю, Антон.
— Завтра уберёшь.
— Если я оставлю это на завтра, то завтра буду убирать и сегодняшний бардак, и завтрашний. А потом ещё готовить, стирать и всё остальное.
— Иринка, ты опять недовольна? Я друзей привёл, а ты даже потерпеть не можешь?
— Терпеть — это не обязанность, Антон. Это издевательство.
— Чего?
Я не стала повторять. Просто сложила бутылки, протёрла стол, погасила свет и легла. Через минуту Антон уже храпел. А я лежала на спине и смотрела в потолок — туда, где от шкафа к окну тянулась тонкая трещина. В голове крутилась одна мысль: даже Денис всё понял. Даже посторонний человек увидел. А Антон — нет. И не увидит. Потому что понять для него означало бы признать, что он ошибается. А Антон, по его собственной внутренней системе, ошибаться не мог никогда.
После той пятницы стало только тяжелее. Не так, что начались громкие скандалы, нет. Скандалов как раз почти не было. Антон, похоже, решил, что раз я посмела ответить, меня нужно «вернуть на место». Только не криком, а мелочами. Постепенно. Ежедневно. Так, чтобы я постоянно чувствовала: в этом доме я никто.
В понедельник он скривился у холодильника:
— Опять самую дешёвую колбасу взяла. Нормальную купить нельзя?
Я промолчала. Дешёвая была потому, что на дорогую не хватало денег. Но объяснять это не имело смысла. Он бы сказал: «Ну и не покупай тогда, обойдёмся». А на следующий день спросил бы: «А колбаса где?»
Во вторник придрался к рубашке:
— У тебя руки вообще откуда растут? Опять криво погладила.
Рубашка была выглажена нормально. Просто ему понадобился повод. Дело ведь было не в ткани и не в складке. Ему нужно было в очередной раз дать мне понять, что я ни на что не способна.
В среду, за ужином, он бросил почти равнодушно:
— Ты просто не умеешь жить нормально.
Сказал это между делом, как сообщают прогноз погоды. Будто факт, не требующий доказательств: сегодня дождь, суп горячий, Ирина не умеет нормально жить. Точка.
В четверг я жарила котлеты. Антон развалился на диване и играл в свои «танки». Я стояла у плиты, масло стреляло во все стороны, и я прикрывала руку прихваткой. Не отрываясь от экрана, он крикнул:
— Слушай, долго ещё? Я есть хочу.
— Минут десять.
Не прошло и трёх минут, как он снова рявкнул:
— Ну сколько можно ждать?
Я сняла котлеты раньше времени. Он откусил, поморщился.
— Сырые.
Я молча забрала тарелку, вернула котлеты на сковороду и дожарила. Он потом съел всё до крошки, даже не сказав спасибо, и ушёл за компьютер.
Так продолжалось каждый день. Без больших сцен, без хлопанья дверьми. Просто мелкие уколы, один за другим. «Ты не так сделала», «ты не то купила», «ты не умеешь», «у тебя не получается». Словно я была не живым человеком, а неисправным бытовым прибором, который нужно постоянно пинать, чтобы он работал как следует.
В тот четверг вечером, когда Антон наконец заснул, я уже не смогла просто лечь рядом и закрыть глаза.