Марина перекинула через плечо кожаную сумку и на всякий случай снова коснулась внутреннего кармана. Паспорт лежал там, где нужно. Справка о доходах из бухгалтерии тоже была при ней. До закрытия банковского отдела кредитования оставалось всего полтора часа, а с вечерними заторами на дорогах тянуть уже было нельзя — выходить следовало немедленно.
Она уже взялась за ручку входной двери, когда перед ней вырос муж. Тридцатидвухлетний Антон загородил проход всем телом: расставил руки, уперся ладонями в косяки и застыл так, будто защищал ворота в последнюю минуту решающего матча.
— Ты никуда не пойдешь, Марина! — выкрикнул он. — Я тебе как муж запрещаю! Ты вообще соображаешь, что творишь?
Марина выпрямилась, но ремешок сумки из пальцев не выпустила.
— Отойди, Антон, — произнесла она тихо и холодно. — Мне нужно успеть до закрытия банка.
— Я сказал: нет! — голос у него сорвался, превратившись почти в визг. — У нас и так кредитов выше головы! Тебе еще двести тысяч гривен понадобилось? Я не дам угробить нашу семью! Мы что, потом будем питаться самыми дешевыми макаронами только потому, что твои родители влезли в неприятности? У нас общий бюджет, дорогая моя, и я категорически против того, чтобы ты навешивала на него новые безумные обязательства!
Марина смотрела на его покрасневшее от злости лицо, и внутри у нее поднималась не обида даже, а ледяное отвращение. Лицемерия в словах Антона было столько, что его можно было разливать по бочкам. Этот человек, только что надрывавшийся из-за «общих денег» и угрозы питаться пустыми макаронами, вчера вечером спокойно заказал себе одному дорогой суши-сет почти на тысячу двести гривен, потому что, видите ли, у него «день выдался тяжелым».
Но самое едкое заключалось вовсе не в этом. В долгах их семья оказалась вовсе не из-за Марины и не из-за ее родителей. Единственная крупная финансовая петля на их шее появилась благодаря Антону. Точнее — из-за огромного потребительского кредита на триста двадцать тысяч гривен, который Марина год назад оформила на себя, чтобы срочно перекрыть прогнившую крышу в частном доме его матери.
Она сделала шаг назад, прислонилась спиной к зеркальному шкафу в прихожей и сложила руки на груди.
— Напомни мне, Антон, — сказала она так спокойно, что на фоне его истерики это прозвучало почти пугающе, — откуда у нас взялась та самая финансовая удавка, из-за которой ты сейчас героически сторожишь дверь?
Антон дернул плечом. Глаза у него тут же забегали, избегая прямого взгляда.
— Не надо переводить разговор! Сейчас речь о безответственности твоих родителей!
— Я ничего не перевожу, — Марина чуть наклонила голову. — Просто помогаю тебе вспомнить то, что ты очень удобно забыл. Ровно год назад, в ноябре, твоя мама звонила нам почти каждый вечер. Плакала в трубку, рассказывала, что по комнатам расставлены тазы, потолок сыреет и осыпается, а проводка может замкнуть в любой момент. Забыл?
Антон стиснул зубы, но ответить ему было нечего.
— Сам ты тогда кредит взять не мог, — продолжила она. — Потому что твоя кредитная история давно испорчена. Теми займами, которые ты пять лет назад набрал на тюнинг своего старого мотоцикла, а потом прятался от коллекторов, пока они не начали звонить мне на работу. Сейчас нормальный банк тебе даже чайник в рассрочку не одобрит. И кто тогда пошел спасать твою мать?
— Мы семья! — рявкнул Антон, пытаясь перекрыть ее слова громкостью. — Мы всё решаем вместе!
— Нет, Антон. В банк пошла я. Со своей чистой кредитной историей. Это я взяла на себя триста двадцать тысяч гривен. Твоя мама рыдала у меня на плече, называла меня своим спасением, своим ангелом-хранителем. Обещала, что никогда в жизни не забудет моей доброты. А ты вот здесь, в этой самой прихожей, говорил красивые слова, будто репетировал сцену из мелодрамы. Рассказывал, что беда твоей мамы — это наша общая беда. Что мы в одной лодке. Что это не просто расход, а необходимое вложение. Что выплачивать будем вместе, из общего семейного котла. Платеж — десять тысяч гривен в месяц. И я за весь этот год ни разу не упрекнула тебя этим кредитом.