Кастрюля обжигала ладони даже сквозь сложенное полотенце, но Наталья застыла в прихожей, не решаясь сделать шаг. Дверь на кухню была приоткрыта, и оттуда доносился голос свекрови. Татьяна Сергеевна говорила по телефону. И говорила именно о ней.
— Да пойми ты, Оксана, они у нас живут как у Христа за пазухой, — произносила она ровно, почти ласково, с явным удовольствием. — Квартира наша, ремонт мы оплачивали, мебель тоже наша, коммунальные я закрываю. Она бы каждое утро должна благодарить. А вместо этого ходит с таким видом, будто это мы ей обязаны.
В трубке, судя по паузе, собеседница долго что-то отвечала.
— Вот-вот! И учиться её пристроили. На кого, спрашивается? На реставратора. Кому сейчас это нужно? За четыре года около ста тысяч гривен ушло, я не подсчитываю, но сам факт. А где она в итоге? В музее. Сидит там, кисточкой водит за копейки.
Наталья опустила взгляд на пальцы. Борщ она готовила почти два часа. Свёклу натирала на самой мелкой тёрке, потому что крупную Татьяна Сергеевна терпеть не могла и всегда это подчёркивала.
— Я Андрею сразу говорила: смотри хорошенько, кого в дом приводишь. Он у меня инженер, с головой, а выбрал… ну, уже что выбрал, то выбрал. Хорошо хоть тихая. Попалась бы бойкая — давно бы всех нас отсюда выгнала.
Наталья вошла в кухню и нарочно громко поставила кастрюлю на плиту.
Свекровь даже плечом не повела.
— Всё, Оксаночка, невестка явилась, сейчас обедать будем. Целую. — Она сунула телефон в карман домашнего халата и повернулась к Наталье. — Наташенька, что-то ты долго. Солью не испортила?
— Сделала так, как вы любите.
— Ну-ка, дай проверю. — Татьяна Сергеевна набрала ложку, медленно попробовала, причмокнула. — М-м. Есть можно. Сметана в холодильнике?
— Да.
— И хлеб подай. Только целую буханку режь, а не эти нарезанные куски. Они как мокрая вата.
Наталья резала хлеб и думала о тех четырёх годах учёбы и ста тысячах гривен. Сумму ей никогда не называли прямо и окончательно. Её просто регулярно вспоминали — каждый раз по-разному, но неизменно к месту и не к месту.
Двухкомнатная квартира в панельном доме, девятый этаж. Свёкры купили её давно, как они любили говорить, «детям на будущее». Наталья с Андреем поселились там сразу после свадьбы и прожили уже пять лет.
Зарегистрирован в квартире был Андрей. Владельцами считались его родители. По крайней мере, Наталья все эти годы была в этом уверена: Татьяна Сергеевна иначе как «наша квартира» о жилье не говорила.
— Наташ, какая тебе разница? — однажды отмахнулся муж. — Это же просто бумаги. Мы тут живём, нас никто не выгоняет.
— Не выгоняет, — тихо согласилась она.
Так же она согласилась и во второй раз, когда свекровь оплатила её обучение на контракте. И в третий — когда Виктор Павлович отдал им свой старенький «Ланос» со словами: «Берите, ездите, мне гараж под другое нужен».
Каждый такой жест Наталья принимала с ощущением, будто на неё надевают ещё одно звено цепи. Снаружи оно блестело, а на шее становилось всё тяжелее.
Разговоры про «всё готовое» были отдельной историей. Коммуналку Татьяна Сергеевна действительно платила. Раз в месяц она привозила продукты — две большие сумки, набитые крупами, мясом, маслом и банками, — а потом ещё три недели рассказывала родственникам, как тянет молодых на себе.
У неё даже была тетрадь в клетку. Бывший бухгалтер поликлиники — привычка всё записывать осталась навсегда. Однажды Наталья случайно увидела открытую страницу: «окно на кухню — 7 400 грн», «стиральная машина — 12 800 грн», «Н. — учёба, 3 семестр». Буква «Н.» означала её.
А о зарплате Натальи — пятнадцать тысяч гривен — знали все. И все находили повод усмехнуться.
— Пошла бы в продажи, — говорил свёкор. — Там хоть какие-то деньги.
— Виктор, ну какие продажи, — тут же вставляла свекровь. — Она у нас тонкая натура. Интеллигентная. С кисточкой.
До музея Наталья добиралась пешком. Сорок минут в одну сторону и столько же обратно. Так она экономила примерно восемьсот гривен в месяц и тайком переводила их на накопительный счёт в другом банке. Об этом счёте не знал даже Андрей.
В тот вторник Наталья вышла из женской консультации и несколько минут стояла на крыльце, не двигаясь.
Три года. Ровно три года они ходили по врачам, сдавали анализы, проходили обследования и слышали одно и то же: «Серьёзных причин нет, ждите». Она уже перестала высчитывать дни по календарю. Уже научилась улыбаться, когда у кого-то из коллег рождался ребёнок или внучка.
Семь недель.
Андрей на звонок не ответил. Тогда Наталья набрала маму в Сумы.
— Мам… ты лучше присядь.
— Что у тебя случилось?
— Ничего плохого. Я беременна. Семь недель.
На другом конце стало совсем тихо. А потом мать сказала вовсе не то, что Наталья надеялась услышать:
— Доченька… а свекровь уже знает?
Одного этого вопроса хватило. Наталья стояла под ярким солнцем, в сумке лежала обменная карта, и счастье за несколько секунд сжалось в холодный комок под рёбрами.