На чужих свадьбах Наталья появлялась не ради веселья, а ради заработка. И, если честно, так даже проще: гости рыдают, хохочут, дружно кричат «горько», опрокидывают бокалы и тарелки, а ты знай себе проходи между столами с подносом. Вроде смотришь кино со стороны, только ещё и платят.
В ту субботу ей набрала Валерия — бригадирша из «Малахита», с которой они уже лет десять подменяли друг друга на банкетах и выручали в авралы.
— Наташ, спасай. Шестьдесят человек, а у меня сразу две девчонки свалились. Свадьба не бедная, городские отмечают. Деньги сразу отдам, ещё и еды с собой сложу, горячего много заказали.
— Валерия, мне завтра к семи в столовую.
— Я тебя до полуночи отпущу. Наташ. Ну пожалуйста.
Вот это её «ну пожалуйста», если вдуматься, и держало всю Натальину жизнь на плаву. Сорок девять лет, работа поваром в столовой при техникуме, дочь Варя учится на третьем курсе в области, и каждая лишняя тысяча гривен заранее расписана по нуждам. Поэтому к пяти вечера Наталья уже стояла в подсобке «Малахита», завязывала фартук потуже и слушала инструктаж: столы расставлены буквой «П», молодожёны сидят посередине, справа — родня жениха, слева — гости невесты, горячее подают в восемь, торт выносят к десяти.
— Твоя зона справа, — распорядилась Валерия. — Родственники жениха. Публика приличная, не шальная. Отработаем чисто, без суеты.
Наталья молча кивнула, подхватила первый поднос с холодными закусками и вышла в зал, где уже шумело, переливалось огнями, пахло дорогими духами, зеленью и свежим укропом.
И почти сразу, на четвёртом шаге, она увидела его.
Он сидел справа от жениха. Тёмный костюм, широкие плечи, волосы почти совсем седые. Он смеялся, чуть запрокинув голову назад. Именно это движение — привычка смеяться не одним ртом, а будто всем телом, открыто и широко — выдало его раньше, чем Наталья успела как следует рассмотреть лицо.
Андрей.
Поднос из рук она не выронила. Двадцать семь лет у плиты и на раздаче научили её руки работать отдельно от головы. Пальцы сами разложили тарелки с языком и маринованными грибами, сами поправили сбившуюся салфетку, сами подхватили пустой поднос и понесли обратно к кухне. А мысли в это время застыли посреди зала, как вкопанные, и упрямо повторяли одно и то же: нет, не может быть. Не бывает так. Хотя, выходит, бывает.
Ты спросишь, кто такой Андрей. Сейчас расскажу, только дай перевести дух. Наталья тоже весь путь до кухни дышала так, будто бежала не по залу, а несколько кварталов без остановки.
Лет двадцать пять назад Наталья стояла на раздаче в заводской столовой. Ей было двадцать два: белый колпак, половник в руке, перед ней очередь мужчин в рабочих куртках. Среди них часто появлялся один мастер из третьего цеха — молодой, с оттопыренными ушами, немного нескладный и очень серьёзный. Он всегда просил двойную порцию гарнира и никогда не брал компот.
— А компот? — спрашивала Наталья, уже зная ответ.
— Не пью, — важно говорил он. — От компота я становлюсь добрым. А мне нельзя, у меня цех.
Смешной был. Наталья в наказание за такую серьёзность накладывала ему гарнир поверх двойной порции, с хорошей горкой. А он однажды начал оставлять ей на подносе конфету. Одну-единственную — барбариску в синем фантике. Каждый день. Полгода подряд.
Девчонки из столовой посмеивались: мол, у Наташи жених конфетный. А она, глупая молодая, потом разглаживала эти фантики ногтем и складывала в жестяную коробку из-под чая. И коробку ту не решалась выбросить ещё лет пять.
Полгода они встречались: ходили в кино, гуляли по набережной, сидели в его общежитии под гитару, заходили к ней в коммуналку, где в соседней комнате кашляла и ворчала мама. А весной Андрея позвали на большую стройку — под Запорожье, мосты возводить. Не выгнали, не отправили насильно, а именно пригласили: с повышением, подъёмными, обещанием отдельного жилья через два года.
Он прибежал в столовую прямо в обеденный час, прорвался через всю очередь, размахивая бумагой. Глаза у него горели так, будто он уже видел перед собой новую жизнь.
— Наташ. Поехали. Распишемся — и поедем. Ты бы знала, какие там места! Днепр широкий, как море!
А Наталья стояла за стойкой в своём колпаке, держала половник и вдруг почувствовала, как у неё леденеют ноги. Мама одна. Комната девять метров. И мама непременно сказала бы… Впрочем, Наталья уже слышала в голове её голос: за лопоухим мальчишкой на другой конец области, без своей профессии, без угла, приживалкой? Наташа, не смеши людей.
— Нет, — произнесла она тогда. — Не поеду я, Андрей. Что я там стану делать среди твоих мостов и рек?
Сначала он не поверил. Ещё неделю приходил к проходной, ждал после смены, передавал записки. А Наталья упрямо молчала — так, как умеют молчать только очень напуганные люди: крепко, намертво, без щёлочки.
В последний раз он появился уже с чемоданом. Поставил его прямо у раздачи, и очередь обходила чемодан стороной, словно клумбу посреди дороги.
— Я напишу тебе адрес, — сказал Андрей. — Ответишь — значит, будем вместе жить. Не ответишь — значит, я дурак и зря конфеты переводил.
Письмо пришло спустя месяц. Пухлый конверт с нарисованным самолётиком, на обороте адрес выведен печатными буквами — старательно, будто для школьницы, которая может ошибиться. Андрей писал, что Днепр там раз в сто шире главной заводской улицы, что комнату в семейном общежитии ему почти пообещали, что бригадир попался нормальный мужик, а начальник участка — зверь, но справедливый. Что по воскресеньям к ним привозят кино прямо в клуб-вагончик. А в самом конце, после смешного «жду ответа, как соловей лета», стояла одна короткая строчка уже без шуток: «Ты только напиши хоть что-нибудь, Наташ. Мне тут без твоего гарнира голодно, а без тебя совсем никак».
Наталья перечитала письмо, наверное, раз двадцать. И всё равно не ответила.
Почему? Ей скоро сорок девять, а настоящего ответа она так и не нашла. Было страшно. Было стыдно, что целый месяц держала его в надежде. Да и мама… Мама, между прочим, умерла через три года. И Наталья осталась со всей своей правильностью одна — будто с билетом на поезд, который давно ушёл и уже не вернётся.
Потом она вышла замуж: брак оказался самым обычным и продлился десять лет.