«Я переезжаю к вам. Свою квартиру я уже продала», — свекровь просто поставила нас перед фактом.
— Наталья, открой! У меня обе руки заняты.
Я подошла к двери и машинально заглянула в глазок. На лестничной площадке стояла Валентина Сергеевна. По бокам от неё — два чемодана, рядом громоздились три клетчатые баулы и картонная коробка, туго перевязанная шпагатом. Поверх вещей был брошен жёлтый халатик в мелкий горошек — тот самый, в котором она встречала нас почти каждый наш визит последние годы.
Я повернула замок.
— Валентина Сергеевна, вы… надолго к нам?
— Теперь я буду жить здесь. Квартиру свою продала.
Произнесла она это совершенно буднично, будто сообщила, что по дороге купила батон.
Андрей вышел из кухни, вытирая руки полотенцем, и замер прямо в коридоре. Я смотрела на мужа и ждала хоть какой-то реакции. Хоть вопроса. Хоть одного нормального слова.
— Мам, ты что натворила? — наконец выдавил он.
— А что такого? Сын у меня один? Один. Комнат у вас две? Две. Значит, вопрос закрыт.
И, подхватив одну из сумок, она прошла мимо нас в детскую. Без разрешения, без смущения. Так, словно вернулась к себе домой.
Квартира принадлежала мне. Обычная двушка на третьем этаже, доставшаяся от бабушки Галины: я была у неё единственной внучкой. С Андреем мы расписались уже через два года после того, как я оформила наследство. Всё это время Валентина Сергеевна спокойно жила в своей однокомнатной квартире на Киевской, всего минут двадцать автобусом. По воскресеньям приезжала к нам, пробовала суп, кривилась, делала пару замечаний и уезжала. Я терпела. Если честно, такой порядок меня даже устраивал: приехала, поворчала — и снова тишина.
Но теперь она уже вынимала бельё и складывала его в шкаф Ильи.
Первую неделю я старалась держаться. Честно старалась.
Уже на второй день с кухонной полки исчезли все мои специи. Остались только соль и лавровый лист.
— Одна химия! — объявила свекровь. — Я всё выбросила.
На третий день она занялась посудой. Тарелки оказались на самой верхней полке, куда я без табуретки не дотягивалась. Кастрюли переехали под мойку, на место тазов, которые всегда стояли там у меня.
— Хозяйская рука сразу порядок наведёт, — сказала она.
Хозяйская. На моей кухне.
Я снова промолчала. Сейчас понимаю: именно тогда и надо было жёстко сказать всё вслух. Но я испугалась конфликта. Уговаривала себя, что мы привыкнем, что всё как-нибудь уляжется, ведь не чужие люди.
Илье восемь лет, он учится во втором классе. Его кровать осталась в детской, но спать сыну пришлось в зале на диване, потому что бабушке, как она сказала, «нужен покой и своя дверь». В первый же вечер мы постелили ребёнку в гостиной. Я тогда думала — ну, пару дней, не больше.
Стиральная машинка стоит у нас в ванной, а стена у ванной общая с залом. Валентина Сергеевна включала стирку ровно в шесть утра. Каждый день. Илья тут же вскакивал, сонный тёр глаза и спрашивал, почему опять так рано.
— Я всю жизнь в шесть поднимаюсь! — отвечала свекровь. — И вам полезно. Раньше встанете — здоровее будете.
Я шью шторы на дому. Замеры, ткани, машинка, гладильная доска — всё это много лет стояло в детской, в углу за ширмой. Двенадцать лет я так работаю, и этот заработок кормил меня ничуть не хуже, чем смены Андрея на заводе.
На четвёртый вечер муж всё-таки спросил:
— Мам, а деньги где? Сколько ты получила за однокомнатную?
— Один миллион шестьсот восемьдесят тысяч гривен. И это не ваше дело.
— Как это не наше? Ты же теперь у нас живёшь.
— Я у сына живу. Не у посторонних.
Пенсия у неё была девять тысяч шестьсот гривен. За первый месяц в общий бюджет она не дала ни гривны. Я и не требовала, просто складывала чеки и считала. До её появления на продукты у нас уходило примерно четырнадцать тысяч гривен. Стало — двадцать одна тысяча двести. Плюс семь тысяч двести каждый месяц.
На шестой день я вошла в детскую и не увидела своего рабочего стола.
Он стоял на балконе. Прямо на холодном бетонном полу, с обрезками ткани, прижатыми какой-то банкой. А у окна, на его месте, красовалось тяжёлое трюмо Валентины Сергеевны с мутным старым зеркалом. Моя швейная машинка валялась в коридоре у батареи.
Я ухватилась за дверной косяк. Помню даже, как побелели пальцы, как напряглись костяшки. В горле стало сухо и горячо.
— Она тут мешала, — раздался за спиной голос свекрови. — Ты ведь не каждый день шьёшь.
— Я работаю за машинкой каждый день.
— Значит, будешь работать на балконе. Там воздух свежий.
Вечером я дождалась Андрея. Поставила чайник, села за кухонный стол и позвала обоих.
— Валентина Сергеевна, пятнадцатое мая.
— Что пятнадцатое?
— Ровно месяц с вашего приезда. За это время мы подберём вам съёмную квартиру поблизости. Половину оплаты я готова взять на себя. А мой стол сегодня же возвращается в комнату.
Она несколько раз моргнула и медленно отставила чашку.
— То есть ты меня выгоняешь? На улицу? Мать своего мужа?
— Я называю конкретную дату. Улица тут ни при чём.
— Андрей! Ты слышишь, что она несёт?
Муж опустил глаза в столешницу и молчал. И это молчание оказалось для меня больнее всего, что свекровь успела сделать за эту неделю.
— Стол я сама верну на место, — сказала я и пошла на балкон.
Валентина Сергеевна ушла в детскую и так хлопнула дверью, что в серванте жалобно звякнула посуда.
Я осталась на балконе одна. Тащила столешницу через порог, зацепила палец о шуруп, содрала кожу, но всё равно тянула дальше. Потом села прямо на этот стол посреди коридора и просто пыталась ровно дышать. В квартире было непривычно тихо. Только за стеной гудела машинка — её машинка, конечно, не моя.
Ночью Андрей обнял меня сзади и пообещал, что поговорит с матерью. Мы даже немного посмеялись — вспомнили, как она спрятала мою корицу в мусорное ведро под газету. Илья спал в зале, раскинув руки на диване. А я лежала рядом с мужем и убеждала себя: месяц — это ведь совсем немного. Тридцать дней я как-нибудь выдержу.
Тогда я ещё не знала, куда на самом деле исчезли один миллион шестьсот восемьдесят тысяч гривен.
Дарья приехала в субботу без предупреждения, с тортом в руках.
Золовке было тридцать три. Она работала в салоне связи, после развода жила отдельно. Отношения у нас всегда оставались ровными и прохладными: поздоровались, попрощались — и на этом всё. А в тот день она вдруг, едва оказавшись на пороге, потянулась ко мне с объятиями.