Она сунула мне коробку с тортом почти на ходу и тут же прошла к матери, будто ради этого и приехала.
Минут через тридцать с кухни донёсся оживлённый голос:
— Мам, ты вообще видела, какая там планировка? Кухня с гостиной — восемнадцать квадратов!
Я зашла с чайником в руках. Они сидели рядом, склонившись над телефоном, и перелистывали снимки: свежая новостройка, ровные светлые стены, огромное окно почти во всю стену.
— Трёхкомнатную берём, — сообщила мне Дарья, даже не пытаясь скрыть довольства. — На Победе. Первый взнос уже отдали.
— Поздравляю, — сказала я. — Взнос большой?
— Один миллион двести тысяч! — выпалила она с гордостью.
И тут же замолчала. Секунду спустя перевела взгляд на мать. Валентина Сергеевна уставилась куда-то в окно.
Один миллион двести тысяч. Из тех самых одного миллиона шестисот восьмидесяти.
— А оставшаяся сумма где? — спросила я.
Голос прозвучал ровно. Даже слишком ровно. Я сама этому удивилась.
— Остальное лежит на депозите, — сухо ответила свекровь. — На всякий случай. Это мои деньги. Куда посчитаю нужным, туда и положу.
— Разумеется, ваши, — кивнула я. — Я просто пытаюсь понять схему. Вы продаёте квартиру, даёте дочери один миллион двести тысяч на её жильё, а жить приходите ко мне. Я верно всё поняла?
— Я пришла к сыну!
— Ваш сын живёт в моей квартире.
Она резко поднялась, опёрлась кулаками о столешницу.
— Ты мне прямо в лицо это говоришь? Я его одна поднимала, ночами не спала, рубашки ему зашивала, а ты теперь мне квадратные метры считаешь?
Дарья сидела за столом, делала вид, что занята тортом, и молча крошила вилкой крем.
В тот же вечер я достала новую тетрадь. Самую обычную, в клеточку, купленную за восемь гривен. На первой странице начала выводить столбики: чеки, продукты, коммуналка, вода по счётчикам. За апрель одна только вода подскочила почти на тысячу гривен: стирка каждый день, ванна каждый вечер. Я записывала всё подряд и складывала суммы.
Не для того, чтобы потом тыкать кому-то под нос. Просто мне нужно было видеть цифры. Иначе ощущение, что меня тихо и методично используют, начинало разъедать изнутри, а доказать я не могла даже самой себе.
Через пару дней из серванта исчез бабушкин сервиз.
Двадцать один предмет: кобальтовый рисунок, золотая кайма, тонкие чашки, блюдца, сахарница. Он стоял там с тех времён, сколько я себя помнила. Я доставала его только на Новый год, но каждую весну всё равно вынимала каждую чашку, мыла, вытирала насухо и ставила обратно.
— Ирине отдала, — буднично сказала Валентина Сергеевна, не отрывая глаз от сериала. — У вас он всё равно пылится без толку. А у неё внучка замуж выходит.
— Валентина Сергеевна, это сервиз моей бабушки.
— И что с того? Бабушки твоей давно нет. А посуда должна служить людям, а не стоять мёртвым грузом.
Я молча надела кофту и поднялась на четвёртый этаж. Ирина Павловна открыла почти сразу. Коробка с сервизом стояла в прихожей, ещё не распакованная.
— Ирина Павловна, извините, пожалуйста, вышло недоразумение, — сказала я.
Она мгновенно закивала, засуетилась и сама помогла мне дотащить коробку до лифта. Ей было неловко, это читалось по лицу.
Валентина Сергеевна встретила меня у входа.
— Позорище какое! У людей из рук забирать!
— Я забрала своё.
Потом случилась история с тканью.
У меня был заказ: портьеры для квартиры на улице Леси Украинки. Итальянский жаккард, шесть метров, ткань стоила пять тысяч шестьсот гривен. Клиентка уже внесла оплату заранее. Отрез я держала в защитном чехле на шкафу, аккуратно свёрнутым.
Вернулась я с замеров, посмотрела наверх — чехол пустой.
— Валентина Сергеевна, где ткань?
— Какая ещё ткань? — отозвалась она из комнаты. — А, эта пыльная тряпка? Я её постирала. Вон висит.
Она засунула жаккард в стиральную машину. Поставила девяносто градусов. Ещё и добавила отбеливатель, чтобы, как она выразилась, «освежить».
Шесть метров дорогой ткани превратились в перекошенную, пожёванную тряпку с разводами. Я взяла мокрый ком в руки и сразу поняла: пять тысяч шестьсот гривен придётся возвращать из своих. Заказ, скорее всего, уйдёт другому мастеру. А эта клиентка мне больше никогда не позвонит.
— Ну прости, — сказала свекровь без малейшего раскаяния. — Откуда мне знать, что она такая капризная?
— На чехле крупно написано: ручная стирка.
— Я дома очки не надеваю.
И спокойно вернулась к сериалу.
Я осталась стоять посреди комнаты с тяжёлой мокрой тканью в руках. С неё капало прямо мне на носки. Плакать я не стала. Внутри было странно пусто и гулко, как в подъезде поздним вечером.
В тот же день Валентина Сергеевна ушла к Ирине пить чай. Обычно такие визиты длились не меньше двух часов.
Я зашла в детскую, аккуратно собрала её вещи, сложила стопками и перенесла в зал. Трюмо перетаскивала по частям, ящик за ящиком. Раскладушку поставила у стены, застелила чистым бельём, сверху положила её подушку. Потом позвала Илью.
— Иди, сынок. Это снова твоя комната.
Он сначала не поверил. Медленно обошёл кровать, потрогал ладонью одеяло, потом лёг прямо в одежде, будто боялся, что всё исчезнет, если он выйдет.
Свекровь вернулась около десяти. Остановилась на пороге зала и долго молчала.
— Это что ещё такое?
— Ребёнку восемь лет. Ему утром рано вставать в школу. Он будет спать у себя. Вы — здесь. Телевизор, кстати, тоже в зале.
— Я тебе не квартирантка, чтобы на раскладушке валяться!
— Вы у нас гостья. Гостей обычно размещают в зале.
Она развернулась и заперлась в ванной. Вода шумела минут сорок.
А я сидела на кухне с давно остывшим чаем и слушала, как в детской шуршит Илья. Он что-то тихо бормотал себе под нос, расставлял машинки на подоконнике, передвигал их туда-сюда. Впервые за три недели он снова был в своей комнате. И только тогда я поняла, насколько вымоталась от ночного звука чужого телевизора за стеной.
Андрей пришёл после смены. Посмотрел на раскладушку в зале, потом на меня. Ничего не сказал. Открыл холодильник, достал котлеты, разогрел две штуки и одну тарелку поставил передо мной.
— Ты злишься? — спросила я.
— Я устал.
Мы ели молча. И мне почему-то было хорошо в этой тишине. Правда, длилось это недолго.
Утром на дверце холодильника висел листок, написанный рукой свекрови: «Двадцатого сентября мне исполняется шестьдесят пять. Будет четырнадцать гостей. Список продуктов ниже».
Лето мы пережили кое-как.
Отдельное жильё так и не сняли. Точнее, варианты находила я: три квартиры в соседнем доме, вполне приличные. Но Андрей каждый раз отмахивался:
— Ну куда её сейчас? Жара такая. Давай уже осенью.
Валентина Сергеевна спала в зале и демонстративно обижалась. Иногда она увозила Илью на дачу к Светлане, и в эти дни дома становилось тихо, будто в читальном зале. За лето я успела закрыть четыре заказа. Свою пенсию свекровь ни разу не достала: за все три месяца в общий бюджет не добавилось ни одной гривны.
А двадцатого сентября настал её юбилей.
На кухне я провела шесть часов. По списку нужно было приготовить пять салатов и холодец.