Когда я отперла квартиру своим ключом, с кухни сразу ударили звуки чужого праздника: тонко звякнул хрусталь из парадного сервиза, а следом раздался громкий, довольный смех. Обычно такой смех означал только одно: либо кто-то внезапно сорвал джекпот, либо Валентина Сергеевна в очередной раз решила перекроить мою жизнь по собственному вкусу.
За столом, между тарелками с нарезанной колбасой, сыром и закусками, царственно расположилась сама свекровь. Рядом с ней сидела незнакомая молодая женщина с начёсом, будто позаимствованным из девяностых, и неловко тыкала вилкой в салат.
— О, Ольга наконец-то пришла! — Валентина Сергеевна расплылась в улыбке так широко, словно перед ней появилась не уставшая хозяйка квартиры после двенадцатичасовой смены в ветеринарной клинике, а долгожданный торт. — Иди руки вымой и садись. Мы тут уже всё за тебя обсудили, дорогая. Такой замечательный план придумали — сама удивишься!
Я молча сняла медицинскую куртку, чувствуя, как где-то внутри медленно поднимается тяжёлое раздражение. От меня тянуло формалином, лекарствами и кошачьей шерстью, а на столе без моего разрешения уже стояла бутылка дорогого коньяка. Этот запах чужого веселья в моей квартире раздражал сильнее, чем усталость.
— Знакомься, это Марина, — торжественно объявила свекровь, указывая на гостью жестом иллюзиониста, который вот-вот достанет кролика из шляпы. — Племянница моей троюродной сестры из Полтавы. Девочка замечательная, просто сокровище! Поступила в наш медицинский институт на бюджет. Вот мы и подумали: зачем Марине мучиться в общежитии среди тараканов, если у вас с моим сыном целых три комнаты?
Я не сразу ответила. Сначала налила себе воды. Стакан был холодным, вода неприятно обожгла горло, но внутри всё равно продолжало полыхать. Наш с Дмитрием быт был выстроен точно и аккуратно, почти как сложная операция: у каждой вещи имелось место, у каждого вечера — свой порядок. Посторонний человек в квартире для меня был равносилен внезапному потопу в стерильной операционной.
— И к какому же решению вы пришли? — тихо спросила я, не отводя взгляда от Валентины Сергеевны.
Свекровь поставила рюмку на стол, наклонилась ко мне, и её длинные серьги мелко закачались.
— Марина поживёт в маленькой комнате, — сказала она таким тоном, будто вопрос уже давно закрыт. — В той, где у тебя стоят микроскопы и где ты свои статьи по ночам строчишь. Всё равно ты там только зрение портишь. А девочке нужен нормальный отдых, тишина и домашняя еда. Ты у нас женщина хозяйственная, лишнюю тарелку супа нальёшь — не переломишься. Мы уже её сумки в коридоре поставили, а завтра Дмитрий освободит шкаф.
Марина при этих словах издала какой-то робкий, невнятный звук и попыталась придать лицу выражение ангельской невинности. Выглядело это так, будто хомяк уже спрятал за щеками все запасы из кладовки, но всё ещё надеется убедить хозяев, что он тут совершенно ни при чём.
— Валентина Сергеевна, — медленно произнесла я, заставляя себя говорить ровно и не срываться на крик, — в этой комнате у меня не склад и не угол для ненужных коробок. Там оборудован кабинет. Там дорогое оборудование, фазово-контрастный микроскоп, мои рабочие записи и материалы. Это не кладовка, а моё рабочее пространство.