Наталья сидела на невысокой больничной лавочке в длинном коридоре, вытянув вперед уставшие, ноющие ноги, и молча наблюдала, как по скользкой плитке медленно передвигается её мать. Та шла, почти цепляясь плечом за стену, а свободной рукой прижимала к себе мятый целлофановый пакет с какими-то справками и направлениями, которые почему-то потребовали отнести в регистратуру.
Смотреть на это было тяжело. Наталья сдержала глухой вздох, поднялась, подошла к матери, взяла её под руку и повела обратно к кабинету, возле которого уже больше часа не открывалось окно выдачи талонов.
— Мам, зачем ты вообще потащила с собой этот пакет с анализами? — устало сказала Наталья тем самым голосом, который появляется у людей, годами разгребающих чужие проблемы. — Я же просила: отдай мне, я сама всё разберу и куда надо положу.
— А если попросят? — тревожно ответила Галина Павловна, ещё крепче сжимая пакет. — Может, там печать какая нужна. Наталья, ты уж сама с доктором поговори, ладно? Я всё забываю. В голове каша какая-то.
— Поговорю, конечно. Куда я денусь, — проворчала Наталья и помогла матери опуститься на свободную кушетку возле кабинета УЗИ. — Только сиди здесь и никуда не уходи. Я быстро в аптеку сбегаю.
Она вышла на больничное крыльцо, достала сигарету и с заметным облегчением затянулась. Наталье было пятьдесят шесть, но в зеркале она давно видела женщину лет на шестьдесят, а то и больше. И не обманывала себя. Никакой косметики, отросшая седина у корней, которую всё никак не хватало сил закрасить, старая спортивная куртка с рынка, купленная ещё три года назад, и взгляд, в котором давно поселилась горькая, застарелая обида.
Она злилась не только на судьбу, которая в шестнадцать лет сунула ей в руки пелёнки вместо конспектов и учебников. Обида жила и на мать, сидевшую сейчас в этой проклятой больнице с полной уверенностью, что Наталья опять всё решит, всё узнает, всё оформит и всех спасёт. Злилась она и на младших — на сестру и брата, которые годами прятались за ипотеками, детьми, работой, срочными делами и прочими удобными отговорками. Они и телефон-то брали не всегда, а если отвечали, то таким тоном, будто им сообщали не о здоровье родной матери, а пытались навязать чужой долг.
Тридцать девять лет назад Наталья была совсем другой. Тогда она ещё была шестнадцатилетней девчонкой с толстой косой, аккуратными тетрадями и мечтой поступить в медицинский институт. В тот день она вернулась домой после дополнительных занятий по биологии и застала мать на кухне. Галина стояла у плиты, неловко повернувшись боком, и её живот вдруг показался Наталье странно круглым. За последние месяцы он действительно заметно вырос, но девочка до этого не придавала значения таким мелочам.
— Мам, ты что, сладкого переела? — рассмеялась Наталья, бросая школьную сумку на стул. — Посмотри на себя, тебя же совсем разнесло. Так скоро в дверь боком проходить будешь.
Галина тогда поджала губы, поставила тарелку на стол и виновато поправила фартук. Как-то по-женски, слишком осторожно, будто заранее ждала удара. Наталья поймала её взгляд — и внутри у неё мгновенно похолодело. Она была уже не маленькая. Всё поняла сразу. Поняла, но отчаянно не захотела в это верить.
— Мам… — голос у неё сорвался. — Ты что, правда?
— Наталья, ну как-то неловко было говорить, — мать заулыбалась жалко, почти заискивающе. — Ты уже взрослая, почти невеста, старшие классы. А у нас с отцом малыш будет. Вот я и тянула до последнего. Думала, сама догадаешься. Неужели совсем не замечала?
— Я думала, ты просто поправилась! — выкрикнула Наталья. — Ты же уже немолодая, чтобы рожать! А отец? Ему через год на пенсию, он опять пьёт без просыпу. Я вчера его возле гаражей в канаве видела! Какие ещё дети, мам? Ты в своём уме?
— Да тише ты, не кричи, — замахала руками Галина. — Чего соседей пугать? Как-нибудь вырастим. Ты скоро замуж выйдешь, из дома упорхнёшь, а мы с отцом одни останемся. Кто нам старость скрасит? Вот и решили: будет у нас ещё девочка или мальчик. Вдвоём скучно, а с ребёнком дом оживёт. Да и тебе опыт пригодится, перед своими-то будущими детками. Нам ведь помощь тоже понадобится.
— Да провались такая тренировка! — Наталья резко вскочила, зацепив табуретку так, что та с грохотом упала на пол. — Ты вообще слышишь себя? Мне поступать надо! У меня химия три раза в неделю с репетитором! Ты хочешь, чтобы я всё бросила и осталась без будущего?
— Ну что ты сразу так — без будущего, — мать попыталась обнять её, но Наталья отступила. — Родишь потом своих, я тебе помогу. А пока мы с отцом с этим управимся, ты немного подставишь плечо. Ты же старшая. Кто нам поможет, если не родная дочь?
Тогда Наталья ещё не понимала, что слово «поможешь» станет для неё не просьбой, а приговором. Оно будет звучать годами — настойчиво, липко, как бесконечный дождь за окном. Им будут прикрывать усталость, чужую безответственность, пьянство, бедность, болезни и любую домашнюю беду. И от этого слова её однажды начнёт мутить.
Первой родилась Ирина. Маленькая, красная, орущая, совершенно чужая Наталье. Никакой нежности она к ней не почувствовала. Только усталость и злость, за которые потом ещё долго себя стыдила. Сжав зубы, она помогала купать младенца, кипятила пелёнки, стирала распашонки, качала коляску. Отец будто вообще не заметил, что в доме появился ребёнок: снова ушёл в двухнедельный запой, лишился очередного места на заводе и возвращался домой только затем, чтобы выклянчить у жены деньги на похмелье.
А спустя год появился Денис.
Наталья стояла под окнами роддома с передачей для матери — в одной руке сумка с яблоками, в другой бутылка кефира — и не могла поверить, что всё повторяется снова.
— Как это вообще вышло? — спросила она, когда Галина выглянула к ней, бледная, но почему-то довольная. — Ты же Ирину кормила. Как ты опять умудрилась?
— Ну вот так получилось, доченька, — развела руками мать. — Прости уж. Зато теперь у нас полный комплект: и сестричка, и братик.
Наталье тогда было семнадцать. О нормальной школьной жизни после этого уже не осталось и речи.