В тот вторник Татьяна ждала соседку: та обещала заглянуть с бидончиком за молоком. Поэтому, когда за забором кашлянул и заглох старенький мотор, она даже не сразу поднялась из-за кухонного стола. Решила — приехала Нюрка, как обычно, торопливая и шумная. Но вместо привычного женского окрика со двора донёсся мужской голос, неловкий и виноватый, будто человек уговаривал кого-то: мол, выходи уже, чего стоишь.
Татьяна накинула на плечи платок и вышла на крыльцо, щурясь на потрёпанную «Таврию», остановившуюся у калитки. Из машины выбрался её сын Виктор. Он мельком глянул на мать и тут же снова наклонился к заднему сиденью, вытаскивая оттуда кого-то с явной растерянностью, словно сам не знал, как объяснить своё появление. Рядом с ним оказался мальчишка лет девяти — худенький до прозрачности, с рюкзаком, который сползал с узких плеч. Очки на переносице держались криво: дужка была перетянута синей изолентой.
— Здравствуйте, — тихо выдавил ребёнок и замер в нескольких шагах за Виктором, опустив голову так, будто заранее считал себя виноватым.
Татьяна перевела взгляд с сына на мальчика, и внутри у неё неприятно ёкнуло.
— Витя, мог бы хоть сказать, что приедешь не один, — спокойно произнесла она, отступая от двери, чтобы впустить их в дом.
Виктор долго топтался в сенях. Снял старую кепку, начал мять её в руках, перекладывая с ладони на ладонь. Мальчик так и стоял у порога с рюкзаком за спиной, не решаясь ни пройти, ни разуться.
— Мам, тут… такое дело, — наконец начал Виктор и понизил голос почти до шёпота, будто боялся, что из соседней комнаты внезапно выйдет его жена. — Я, в общем, не сам приехал.
— Это я уже вижу, — суховато ответила Татьяна. — Глаза у меня пока на месте. Ты лучше скажи, чей это ребёнок?
Виктор шумно вдохнул, а выдохнул прерывисто, как человек, собирающийся прыгнуть в ледяную воду.
— Мой. Кирилл его зовут.
— Твой? — Татьяна чуть склонила голову и внимательнее посмотрела на мальчика.
Тот, почувствовав её взгляд, втянул подбородок в ворот старенькой флисовой кофты. Рукава у кофты были коротковаты, из них торчали худые запястья.
— Помнишь, мы с Алкой тогда почти год врозь жили? — заговорил Виктор торопливо, не поднимая глаз. — Я в общежитие съехал, на «Стройдеталь» наладчиком устроился. Там Наталья работала, из малярного цеха. Ну… закрутилось у нас. Когда мальчик родился, я, дурак, сразу признал, на себя записал. Потом к Алке вернулся, всё вроде затихло, разошлось само собой. А сегодня Наталья звонит и заявляет: замуж выхожу, билеты на поезд до Одессы уже на руках, там с Олегом распишемся, у него у моря домик. А про Кирилла сказала: забирай, иначе приду к твоей Аллочке со свидетельством о рождении и такую вам жизнь устрою, мало не покажется.
Татьяна плотно сжала губы. Только пальцы, вцепившиеся в край платка, дрогнули — по этому было видно, что каждое слово она услышала и поняла.
— Ясно, — протянула она. — Значит, жене ты так ничего и не сказал?
— Если Алка узнает, она меня из квартиры выставит в чём стою, — выпалил Виктор и тут же осёкся, покосившись на ребёнка. — Ты же её знаешь. Она до сих пор тот наш разъезд припоминает. Любая ссора начинается с: «А вот когда ты от меня ушёл…» А тут не просто баба какая-то, тут ребёнок.
— И ты решил привезти его ко мне, чтобы я за тебя всё расхлёбывала, — закончила Татьяна вместо него, и в голосе её прозвучала усталая досада. — На какой срок ты мне это «счастье» оставляешь?
— На месяц. Ну, может, на полтора, — оживился Виктор, уловив, что мать пока не кричит. — Наталья сказала, они до середины сентября у моря пробудут. Вернутся — она оформит его куда-нибудь, в интернат или ещё как. И тогда я уже ни при чём буду. А пока пусть у тебя поживёт. Я продукты привезу, мам, всё куплю, только выручи. Иначе мне конец.
Он полез во внутренний карман куртки, достал несколько помятых купюр по тысяче гривен и протянул матери. Татьяна даже не взяла — молча отвела его руку в сторону.
— Убери. Гривнами совесть не прикроешь. — Она повернулась к мальчику, который всё это время стоял у двери, ссутулившись, и внимательно разглядывал щели между половицами. — Кирилл, верно? А меня зовут Татьяна Павловна. Но можешь говорить просто баба Таня. Давай рюкзак, пойдём руки помоем, потом поешь нормально.
Мальчик неловко снял лямки с плеч и протянул ей рюкзак. Тот оказался почти пустым, лёгким, будто в нём лежала одна тряпочка. От этой невесомости у Татьяны неприятно кольнуло под сердцем.
— А ты, — обернулась она к сыну, — сейчас же поедешь домой к своей Алке, пока она не начала что-нибудь подозревать. И запомни, Витя: месяц. Один месяц. Не больше.
Виктор поспешно закивал, забормотал что-то вроде: «Спасибо, мам, ты у меня золотая», — и вскоре исчез так же внезапно, как появился. После него во дворе будто остался тяжёлый след недосказанности, от которого в доме стало теснее.
Татьяна провела Кирилла на кухню, усадила за стол и поставила перед ним глубокую тарелку разогретого борща, а рядом — блюдце с пышками. Мальчик взял ложку и начал есть с такой поспешной сосредоточенностью, словно боялся: стоит замешкаться — и еду у него отнимут. Он почти не жевал, только проталкивал в себя горячие ложки одну за другой. Татьяна села напротив, подперла щёку ладонью и смотрела молча, стараясь не задавать лишних вопросов, чтобы не спугнуть его и без того настороженное доверие.
— А можно ещё хлеба? — неожиданно спросил Кирилл, когда тарелка опустела.
— Конечно можно. Ешь, не спрашивай, — Татьяна подвинула к нему хлебницу и положила в тарелку увесистый кусок мяса. — Скажи-ка, что у тебя в рюкзаке? Тёплые вещи есть?
Кирилл на мгновение поднял глаза — серые, с рыжеватыми точками, — и тут же снова уткнулся взглядом в тарелку.
— Майка там… джинсы. Ещё спортивные штаны и книжка, — перечислил он тихо, будто за каждую вещь должен был оправдаться. — Мама сказала, что хватит. А если надо будет, вы уже здесь докупите.
Татьяна только глубоко вздохнула.