— Смотри, Татьяна, мы с Андреем всё как следует прикинули и пришли к выводу: так будет правильнее для всех. Одной тебе такие деньги всё равно ни к чему.
Наталья отставила в сторону чашку, в которой ещё плескался остывающий чай, и тяжело положила на стол полные руки. На запястье у неё негромко звякнул широкий браслет из металла. Говорила она уверенно, почти по-хозяйски, с тем самым выражением лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда разговор касался не её имущества и не её денег, но распоряжаться ими она уже мысленно начинала.
Татьяна Павловна неторопливо поставила заварник на подставку. От крепкого свежего чая поднимался пар, смешиваясь с тёплым запахом яблочного пирога, который она с утра испекла к приходу брата. Андрей сидел рядом с женой, немного сгорбившись, и с таким усердием рассматривал рисунок на клеёнке, будто там было написано спасение. В пальцах он мял кусочек хлебного мякиша и явно избегал встречаться глазами со старшей сестрой.
— Чего именно, Наталья, мне одной слишком много? — ровным голосом уточнила Татьяна Павловна, опускаясь на табурет.
Повышать тон она не стала. За свои шестьдесят два года Татьяна Павловна давно отучилась суетиться и тратить силы на пустые вспышки. В её маленькой, зато светлой и безукоризненно чистой однокомнатной квартире всё было на своих местах. На подоконниках густо цвели герани, у кровати лежал простой тканый коврик, в шкафу висели аккуратно выглаженные платья и кофты. Этот скромный мир она создавала сама — годами, терпением, трудом, каждой отложенной гривной.
— Твоих денег, Татьяна, — ничуть не смутилась жена брата. — Пенсия у тебя приличная: надбавки за вредное производство, стаж, всё как положено. Андрей говорил, выходит около одиннадцати с половиной тысяч гривен, даже чуть больше. А траты у тебя какие? За однокомнатную коммуналка небольшая, ешь ты мало, обновки тебе в твоём возрасте уже ни к чему. Шести тысяч гривен тебе на месяц хватит спокойно, ещё и останется.
Наталья выразительно провела ладонью у горла, показывая, что хватит, мол, с головой.
За окном медленно кружился мягкий снег, ложась на крыши машин во дворе. В комнате было тепло, старая чугунная батарея негромко гудела, но Татьяне Павловне вдруг почудилось, будто откуда-то снизу по ногам потянуло ледяным холодом.
— И куда, по-твоему, должна уходить остальная часть моей пенсии? — спросила она, глядя уже не на Наталью, а на брата.
Но Андрей по-прежнему не отрывал взгляда от стола, словно узор на клеёнке требовал немедленного изучения.
— Куда-куда? Семье помогать надо! — всплеснула руками Наталья. — Наш Дмитрий в такую яму попал, что сам не выберется. Парню всего двадцать два, ему расти надо, двигаться, выглядеть нормально, статус какой-то иметь. Он же машину в салоне взял, хорошую, иностранную. А кредит ему оформили на таких условиях, что грабёж средь бела дня. Платёж каждый месяц почти восемь тысяч гривен. На своей работе он столько не зарабатывает, чтобы и кредит платить, и бензин заливать, и девушку куда-нибудь сводить. Мы с Андреем уже все накопления подчистили, чтобы за прошлый месяц его вытянуть.
Татьяна Павловна опустила глаза на собственные руки. На подушечках пальцев всё ещё виднелись старые, въевшиеся следы многолетней работы. Тридцать пять лет она отдала химическому комбинату. Стояла в цеху, где воздух был тяжёлым от испарений, где после смены спину ломило так, что разогнуться удавалось не сразу. Она шла туда сознательно: понимала, что здоровье останется на производстве, зато потом у неё будет право уйти на заслуженный отдых раньше и получать достойную выплату от государства.