— Собирай свои пожитки и убирайся отсюда! Моему сыну нужна женщина получше! — надрывалась свекровь, а муж всё это время упрямо смотрел себе под ноги.
— Наталья Павловна, я забираю только то, что покупала сама, на свою зарплату, — ответила Светлана. Голос предательски подрагивал, но она изо всех сил удерживала его ровным. Пальцы будто окаменели: молния на потёртой дорожной сумке никак не хотела идти, цеплялась за край шерстяного шарфа.
— Слышали? Уже свои деньги считает! — не унималась свекровь. Она встала посреди тесной прихожей, уперев руки в бока, и перекрыла проход так, что пройти мимо, не задев её тяжёлый байковый халат, было невозможно. — А кто крышу над головой давал? Кто коммуналку оплачивал? Ты, значит, в своей поликлинике пробирки полощешь и уже вообразила себя госпожой? Артём, ты только посмотри на неё! Стоит, молчит, глазами сверлит. Скажи уже хоть что-нибудь этой бесприданнице!
Артём застыл у кухонного косяка, опустив голову. Его широкая спина, за которой Светлана когда-то мечтала прятаться от любых бед, теперь казалась жалкой, сгорбленной, будто набитой ватой. Он рассматривал стёртый край линолеума, где наружу проступала серая войлочная основа, и не произносил ни слова. Так бывало всегда, стоило матери повысить голос. За четыре года брака Светлана до мелочей запомнила эту позу: ладони в карманах спортивных штанов, подбородок почти касается груди, дыхание тихое, осторожное, словно он боялся выдать своё присутствие.
— Артём, — тихо сказала она, наконец справившись с молнией. — Ты правда хочешь, чтобы я ушла?
Он даже плечом не повёл. Только желваки медленно шевельнулись под кожей.
— Ну ты же сама понимаешь, Света, — выдавил он после паузы хриплым, зажатым голосом. — Вы с мамой не можете ужиться. Она нервничает, давление скачет. Поезжай к сестре на недельку, а дальше видно будет.
— К какой сестре, Артём? — Светлана криво усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем злости. — Она живёт в общежитии с двумя детьми. Ты отлично знаешь, что мне некуда уехать даже на одну ночь, не то что на неделю.
— Ничего, не пропадёшь, — резко бросила Наталья Павловна и торжествующе сложила руки на груди. — Мир не без добрых людей. Снимешь какой-нибудь угол, раз такая самостоятельная. Сама до этого довела. Тебе уже тридцать, а за душой ни нормального приданого, ни уважения к старшим. Даже пироги твои — словно подошва. У Артёма на складе девчонки работают: молодые, румяные, из приличных семей. А он с тобой лучшие годы потерял. Давай-давай, шевелись, нечего тут сырость разводить.
Светлана медленно выпрямилась. В прихожей стоял тяжёлый запах жареной квашеной капусты, корвалола и старой пыли, въевшейся в плотные плюшевые шторы. Внезапно ей стало ясно: если она задержится здесь ещё хоть на несколько минут, то просто не сможет дышать. Сердце билось высоко, почти в горле, но слёз не было. Вместо них внутри разлилась холодная пустота и странная, пугающе ясная решимость.
Она подняла обе сумки. В одну были сложены рабочие халаты, два свитера и осенние сапоги. В другой лежали кастрюля, которую ей когда-то подарили коллеги, несколько книг и старенький фен.
— Ключи оставлю на комоде, — произнесла Светлана, глядя не на свекровь, а поверх её головы, в мутное зеркало. — Прощайте.
Дверь захлопнулась за её спиной тяжёлым глухим ударом. Следом сухо щёлкнул замок. Несколько секунд Светлана стояла на лестничной площадке и слушала, как где-то в шахте мусоропровода с гулом падает чей-то пакет. Потом перехватила тяжёлые сумки поудобнее и пошла вниз пешком, мимо исписанных стен, даже не пытаясь вызвать старый дребезжащий лифт.
На улице моросил мелкий ноябрьский дождь. Город медленно тонул в сумерках.