Редкие фонари расплывались в лужах тусклыми жёлтыми разводами, будто кто-то разлил по воде густое масло. Мокрый асфальт отсвечивал чёрным блеском, похожий на гладкую спину огромной рыбины. До остановки оставалось шагать ещё примерно триста метров, и тяжёлые сумки с каждой минутой всё больнее впивались ручками в ладони, не спасали даже шерстяные перчатки.
Светлана трудилась лаборантом в клинико-диагностической лаборатории при районной больнице. День за днём через её стол проходили десятки и сотни пробирок — с кровью, мочой, мокротой. Она безошибочно отмеряла реактивы, знала, сколько должен весить каждый порошок, и могла по крошечной капле на предметном стекле понять, насколько далеко зашёл воспалительный процесс. За эту аккуратную, утомительную работу ей платили ровно столько, чтобы хватало на простую еду, проездной и пару недорогих туфель или ботинок раз в сезон. Все её накопления, маленький запас, который она долго откладывала на новый диван, лежали теперь во внутреннем кармане куртки. Всего шесть тысяч четыреста гривен.
Первые две ночи Светлана переночевала у Ольги, санитарки из того же отделения. Ольга была одинокой, доброй до наивности женщиной. Она ставила перед гостьей крепкий чай, высыпала на блюдце сушки, ругала Артёма так, что стены могли бы покраснеть, а потом тяжело вздыхала:
— Все они, Светочка, одним миром мазаны. Пока мамочка рядом, он не муж, а великовозрастный сыночек. Ты только не реви. Ты молодая, чистоплотная, работящая, руки у тебя золотые. Найдётся нормальный человек. Но сейчас тебе надо комнату искать. Ко мне племянник через три дня из армии возвращается, сама понимаешь.
Светлана понимала. На следующий день она купила в киоске свежую газету с объявлениями и в обеденный перерыв, устроившись на кушетке в ординаторской, стала синей ручкой обводить самые дешёвые варианты. Отдельная квартира была ей не по карману. Оставались только комнаты — маленькие, чужие, с чужими правилами и чужими запахами.
Так в её судьбе появилась Лидия Сергеевна — худенькая пожилая женщина с седыми волосами, собранными в гладкий пучок. Когда-то она преподавала в младших классах, а теперь сдавала крохотную комнатушку в старом доме на окраине города, рядом с трамвайным кольцом. Внутри стояла узкая кровать с продавленной панцирной сеткой, круглый стол под выцветшей кружевной скатертью и древний платяной шкаф, от которого тянуло сухой лавандой.
— В квартире не курить, мужчин не приводить, за воду платить отдельно, по счётчику, — сухо перечислила Лидия Сергеевна, рассматривая Светлану поверх круглых очков. — И чтобы тихо. По вечерам я слушаю книги по радио.
— Я ухожу в семь утра, возвращаюсь около восьми, — негромко сказала Светлана. — Мужчин у меня нет. Шуметь не стану.
Старушка некоторое время молчала. Она внимательно всматривалась в её усталое бледное лицо, в аккуратно застёгнутое пальто, в тёмные круги под глазами. Потом вздохнула и кивнула на ключ, лежавший на тумбочке:
— Заселяйся. Чайник на кухне. Левая конфорка загорается лучше.
Новая жизнь Светланы быстро сузилась до короткого, почти механического маршрута: трамвай, лаборатория, продуктовый магазин возле дома и тихая комната за тонкой дверью.
На работе она с головой уходила в привычные обязанности. Ей был по-своему дорог этот выверенный, стерильный мир: резкий запах изопропилового спирта, мерное гудение центрифуги, холодный блеск металлических дозаторов. Под микроскопом всё выглядело яснее, чем в жизни. Лейкоциты были понятными светлыми кружками, у анализа имелись нормы, отклонения и формулы. А в человеческих отношениях не существовало ни инструкции, ни точного результата.
Понемногу боль, которая сначала прожигала грудь, словно раскалённый прут, начала бледнеть. На её место пришла странная, почти забытая тишина.
Теперь не надо было с утра угадывать, с каким лицом проснулась свекровь. Не приходилось оправдываться за пересоленный суп, за лишнюю копейку в чеке или за недостаточно ровно выглаженную одежду Артёма.