— Ирине я продам по обычной цене, как на базаре. Она мне не дочь, а невестка. А Виктории отдам просто так, она ведь родная кровь.
Наталья Сергеевна стояла возле морковной грядки и держала в руках пакет с молодой картошкой. Той самой картошкой, которую я сама окучивала, поливала, спасала от колорадских жуков, собирая их по утрам вручную, пока солнце ещё не начинало палить.
Восемь лет подряд я ездила на этот участок. Сажала, рыхлила, полола, носила тяжёлые вёдра от колодца. А колодец был не рядом — в самом дальнем углу, шагов сорок до первой грядки. Как-то я даже прикинула: за одно лето получалось около пяти тысяч таких ходок с водой. А может, и больше.
Но когда приходило время делить урожай, всё было просто: золовке Виктории — мешками и бесплатно. А мне, человеку, который всё это вырастил, — по рыночной стоимости. Наталья Сергеевна называла это «по-семейному».
Меня зовут Ирина. Мне тридцать восемь. И именно в тот августовский день до меня наконец дошло: родство в этой семье работает только в одну сторону.
Всё началось ещё весной, в апреле, едва сошёл снег.
Свекровь позвонила Андрею и объявила, что участок пора приводить в порядок. Восемь соток земли. Половина — под картофель, остальное — морковь, свёкла, лук, чеснок, кабачки, зелень и две теплицы с огурцами и помидорами.
— Мама сказала, надо ехать пахать, — Андрей убрал телефон. — На выходных поедем.
И мы поехали. Я, Андрей и двое наших детей. Наталья Сергеевна появилась позже — уже на всё готовое, чтобы проконтролировать, как мы копаем.
Виктория, сестра мужа, не приехала вовсе. У неё, как всегда, срочно обнаружились какие-то дела. Ей сорок один, она живёт в соседнем городе и работает администратором в салоне красоты. На даче она показывалась от силы два-три раза за сезон. Причём неизменно тогда, когда уже можно было что-то собирать.
В то первое воскресенье мы перекопали половину участка. На ладонях у меня вздулись мозоли: лопата была старая, с шершавым черенком, который цеплял кожу занозами. А свекровь сидела в тени яблони на лавочке и раздавала указания.
— Ирина, картошку глубже клади. Виктория любит, чтобы она потом рассыпчатая была.
Виктория. Снова Виктория. Я сажаю картошку, а вкусной она должна вырасти для Виктории. Логика, конечно, железная.
Тогда я промолчала. Просто потому, что уже привыкла. За столько лет к подобному привыкаешь, даже если внутри каждый раз что-то неприятно сжимается.
Когда я только вышла замуж за Андрея, мне очень хотелось понравиться его матери. Я старалась, как могла. Приезжала на дачу раньше всех, уезжала последней. Варила обеды на всю семью, покупала продукты в городе за свои деньги и тащила их с собой. Наталья Сергеевна принимала это спокойно, будто так и должно быть.
— Невестка обязана стараться, — говорила она соседке через забор. — Я свою вон как приучила.
Приучила. Будто не человека, а собаку к командам.
Первый тревожный сигнал прозвучал на третий год. Я тогда вырастила клубнику. Грядка получилась просто загляденье: ягоды крупные, сладкие, ровные. Собрала два полных ведра. Уже представляла, как сварю варенье, часть заморожу детям на зиму.
И тут приехала Виктория. Без звонка, без предупреждения, без вопроса. Просто прошла к грядке и начала складывать клубнику в свой пакет.
— Виктория, я эту клубнику сама растила, — осторожно сказала я.
— И что теперь? — она даже головы не повернула. — Мама, Ирина жадничает!
Наталья Сергеевна вышла из дома почти сразу.
— Ирина, ну зачем ты так? Не обеднеешь. Виктория редко приезжает, пусть хоть свежей ягоды поест.
В итоге Виктория увезла оба ведра. Я стояла у ворот и смотрела, как её машина скрывается за поворотом. А вечером Андрей сказал, что я слишком остро всё воспринимаю.
Я тогда ничего не ответила. На следующий год тоже промолчала. И ещё через год — снова.
Но тем летом внутри меня будто треснула последняя опора. Возможно, я просто устала. Восемь лет — это ведь немало.
В июне произошла история с теплицей.
Рассаду помидоров я выращивала сама, у нас дома, на подоконнике. Сорт был хороший — «бычье сердце». Семена недешёвые, примерно по восемьдесят гривен за пакетик. Я посадила сорок кустов и с каждым возилась отдельно: поливала, берегла, следила за ростом. Потом подвязывала, удаляла пасынки, лила только тёплую воду, потому что свекровь уверяла: от холодной помидоры начинают болеть.
Из города я везла эту рассаду на электричке, в коробках, прижимая к себе, чтобы стебли не поломались и листья не помялись. Потом высаживала под плёнку, на ночь укрывала от возможных заморозков, утром бежала проверять, все ли целы. Для меня они были почти как дети. Только зелёные.
К июлю появились завязи. Помидоры наливались крупные, плотные, мясистые. Я уже мысленно закатывала салаты на зиму и представляла, как дети летом будут срывать тёплые от солнца плоды прямо с куста.
Однажды Наталья Сергеевна приехала с подругой, Галиной. Сразу повела её в теплицу — хвастаться.
— Смотри, какие у меня помидоры выросли.
У меня. Не у Ирины. Не у нас. У неё.
Галина восхищённо заохала, а свекровь начала срывать ей в пакет самые лучшие помидоры — крупные, ровные, почти созревшие.
— Бери, Галочка, бери. У нас этого добра полно.
Полно. Сорок кустов, которые я выхаживала с февраля.
Галина сначала засмущалась.
— Наталья, да куда мне столько?
— Бери, не стесняйся. У нас невестка работящая, ещё вырастит.
Ещё вырастит. Сказано было так, будто я не человек, а какая-то исправная установка: загрузили — получила результат.
Когда Галина уехала, я впервые не смогла сдержаться.
— Наталья Сергеевна, вы могли бы хотя бы спросить. Я эти помидоры с самого подоконника растила.
Свекровь посмотрела на меня с таким выражением, словно я сказала несусветную глупость.
— Ирина, это моя дача. Моя земля. Всё, что здесь растёт, принадлежит мне. А ты просто помогаешь. Поняла?
Просто помогаю. Все эти годы я, оказывается, только «помогаю». Сажаю, полю, таскаю воду, собираю урожай, мою банки, консервирую. А она — просто владелица.
Я ушла в дом и долго резала лук к ужину. Глаза щипало, слёзы текли сами, и я даже была этому рада: можно было сделать вид, что всё из-за лука.
Вечером Андрей снова завёл привычную пластинку:
— Ирин, ну это же мама. Она такая, привыкла. Ты её уже не изменишь.
— А меня менять можно? — спросила я. — Восемь лет можно?
Он промолчал. Просто уткнулся в телефон.
В ту ночь я долго лежала без сна и думала уже не о помидорах. Я думала о том, что в этой семье я не человек, а удобная функция. Рабочие руки. Бесплатная сила. Во мне видят не Ирину, а невестку, которая обязана стараться.