И тогда я впервые ясно решила: это лето станет последним, когда я буду молча тянуть всё на себе.
Июль стоял знойный, тяжёлый. Картофельные кусты уже наливались под землёй, морковь уверенно тянулась вверх, а теплицы будто сошли с ума — каждый день что-то краснело, зеленело, поспевало.
Я пахала без передышки. Поднималась в шесть утра, пока солнце ещё не успевало раскалить воздух, и сразу шла к грядкам. До колодца — метров сорок. Ведро — десять литров. А грядок столько, что к середине полива я уже переставала их считать. К восьми футболка прилипала к спине, волосы мокли у висков, ладони ныли от ручки ведра.
Наталья Сергеевна обычно появлялась ближе к обеду. Устраивалась в тени под яблоней, брала чашку чая, который, разумеется, заваривала я, и начинала осматривать участок хозяйским взглядом.
— Морковка редковато пошла, — замечала она. — Надо было лучше прореживать.
Я прореживала. Не один раз. Трижды за лето сидела на корточках между рядами, выбирая лишние ростки, а потом до вечера не могла нормально разогнуть спину.
— Лук какой-то мелковатый, — продолжала свекровь. — Подкормку давала?
Давала. Золой. Точно так, как она сама когда-то объясняла.
Но любое моё усилие всё равно оказывалось не таким. Мало. Поздно. Неправильно. Недостаточно аккуратно. А Виктория, которая могла неделями вообще не показываться на даче, оставалась замечательной уже просто потому, что была дочерью.
В середине июля приехала и она. На выходные. С мужем Романом и сыном-подростком Максимом. Вся троица почти сразу разлеглась в гамаках и шезлонгах, которые я перед их приездом вытащила из сарая, вытряхнула, протёрла и поставила в тень.
— Ирин, замути шашлык, а? — лениво попросила Виктория, даже не приподнявшись. — У тебя маринад всегда такой вкусный получается.
И я замариновала мясо. Потом стояла у мангала, в жаре и дыму, переворачивала шампуры, следила, чтобы не подгорело, пока они отдыхали под яблоней и обсуждали, как хорошо провести выходные за городом.
Роман, растянувшись в шезлонге, неспешно отпивал пиво из бутылки.
— Красота у вас здесь, — сказал он. — Воздух, тишина, природа.
Красота. Конечно. Особенно если смотреть на неё из гамака. А я в этой самой красоте с апреля ходила по колено в земле.
Максим днём гонял мяч и, не глядя, влетел прямо на грядку с зеленью. Мяч закатился в петрушку, а за ним и он сам. Ровные рядки укропа, базилика и петрушки, которые я аккуратно сеяла и полола, в несколько секунд превратились в примятую зелёную кашу.
— Ой, да ничего страшного, — махнула рукой Виктория. — Ещё вырастет.
Ещё вырастет. Как будто оно само росло. Как будто за этим не стояли мои руки, моё время и моя спина. Я снова промолчала. Только стиснула зубы так сильно, что заныло в челюсти.
Вечером, когда шашлык уже разложили по тарелкам, Наталья Сергеевна подняла бокал и торжественно произнесла:
— За семью. За то, что мы все вместе. Дружные, родные.
Дружные. Я стояла рядом с тарелками, подносила мясо, раскладывала овощи, носила хлеб. Они сидели за столом и ели то, что я приготовила из того, что я же вырастила. И это называлось семейным единством.
— Ирин, а ты чего стоишь? — вдруг спохватилась Виктория. — Садись к нам.
— Сейчас, мясо только доготовлю, — ответила я.
Но нормально так и не села. Пока одни доели, другим понадобилось добавки. Потом я собрала грязные тарелки, поставила чайник, нарезала пирог. Вечер закончился быстрее, чем я успела хотя бы спокойно вдохнуть.
Виктория уехала в воскресенье ближе к ночи. Багажник её машины был набит так, что крышка закрылась не сразу: банки моего прошлогоднего варенья, свежие огурцы, кабачки, первая молодая картошка.
— Спасибо, Ирин, — крикнула она из окна. — Ты у нас прямо настоящая хозяюшка.
Хозяюшка. Только без права распоряжаться собственным трудом.
Я смотрела, как машина скрывается за поворотом, и чувствовала, как внутри что-то становится твёрдым. Сухим. Плотным. Как земля, которую давно не поливали.
В конце июля у Натальи Сергеевны был день рождения. Шестьдесят два. Гостей позвали много: родственники, соседки, подруги, кто-то из старых знакомых. И, конечно, вся готовка легла на меня.
Двое суток я почти не отходила от плиты. Варила холодец, резала салаты, пекла пироги, запекала мясо, ставила закуски. Дом вымыла от пола до потолка. Накрыла стол на восемнадцать человек, расставила тарелки, приборы, салфетки, графины.
Виктория появилась ровно к застолью. В новом платье, с аккуратной укладкой, свежая и довольная. В руках — магазинный торт и букет.
— Мамочка, с днём рождения! — она расцеловала Наталью Сергеевну. — Ой, как у вас всё красиво! И пахнет так вкусно!
Будто это она с утра до ночи стояла у кастрюль. Будто это не я двое суток согнулась над плитой и раковиной.
Гости расселись, заговорили, зашумели. Я подавала горячее, уносила пустые блюда, доливала напитки, приносила хлеб. Иногда присаживалась на самый краешек стула — и тут же снова вставала, потому что на кухне уже нужно было доставать следующее.
Когда за столом все немного расслабились и разговоры стали громче, Наталья Сергеевна вдруг решила сказать речь про дочь.
— Виктория моя — золото, — произнесла она с умилением. — Всё у неё есть: и красота, и умение, и хозяйственность. Не то что некоторые, которым только бы нос воротить.
Некоторые. Я прекрасно поняла, кому это было адресовано. В тот момент я как раз входила с большим блюдом пирогов и остановилась в дверях.
Галина, та самая родственница, попыталась неловко сгладить сказанное:
— Наталья, ну что ты. У тебя и невестка вон какая работящая. Посмотри, какой стол накрыла.
— А что стол? — отмахнулась свекровь. — Это её обязанность. Невестка должна. А Виктория у меня для души.
Для души. А я, значит, для работы. Это прозвучало открыто, спокойно, при восемнадцати свидетелях.
Я поставила пироги на стол. Руки у меня не дрогнули. Наверное, я уже привыкла. Только внутри будто щёлкнул маленький замок. Ещё одна отметина. Ещё одна зарубка. Их было столько, что я давно сбилась со счёта.
Поздно вечером, когда гости наконец разошлись, я ещё три часа мыла посуду. Одна. Виктория уехала почти сразу после торта — сказала, что устала и дорога неблизкая. Наталья Сергеевна легла спать.
А я стояла у раковины, по локти в мыльной пене, и думала: вот оно, моё настоящее место в этой семье. Не за столом. Не рядом. А у раковины. После всех.
Под конец июля началась пора заготовок.
С банками в этой семье всегда была отдельная история. Каждый год я закрывала больше сотни: огурцы, помидоры, лечо, кабачковую икру, варенье, компоты. Сахар, крышки, специи, уксус — всё покупала сама. Ездила в город на оптовый рынок, таскала тяжёлые пакеты, потом ещё раскладывала всё по полкам.
В августе я могла стоять на кухне дачного домика по три-четыре часа подряд. Под потолком висел жар, от кастрюль валил пар, банки нужно было вымыть, простерилизовать, наполнить, закатать ключом так, что к вечеру болело запястье. В то лето получилось сто пятнадцать банок. Я считала их по одной, когда спускала в погреб.
И всё это — каждая банка, закрытая моими руками, — Наталья Сергеевна раздавала так же легко, как картошку с огорода.
В конце августа Виктория приехала за заготовками. Они со свекровью спустились в погреб, а я через открытое кухонное окно слышала их голоса.
— Вот это лечо Виктории положи, — распоряжалась Наталья Сергеевна. — И компотов штук десять. Варенья тоже побольше, она клубничное любит.
Десять банок компота. Десять. Я каждую мыла, наполняла, закатывала, ставила остывать, потом несла вниз.
Я спустилась в погреб следом. Виктория уже складывала банки в большую коробку.