— Марина, открывай. Я не в гости посидеть пришла, разговор серьёзный.
Я ещё даже ключ в замке до конца не провернула, но уже стало ясно: спокойным этот день точно не получится.
На лестничной площадке тянуло пылью, мандариновой кожурой и чьим-то супом, в котором щедро плавал лавровый лист. Татьяна Сергеевна стояла перед моей дверью с таким видом, словно не я прожила в этой квартире двадцать два года, а она всего лишь ненадолго вышла и теперь вернулась принимать жильё обратно.
В одной руке у неё болтался пакет, в другой были зажаты перчатки. Губы сжаты в тонкую линию, взгляд деловой, цепкий.
Даже не злой — хуже. Такой взгляд сам открывает чужие шкафы, серванты, а если вовремя не остановить, то и кошельки.
— Мне сказали, что вам денежки капнули, — без предисловий заявила она. — Так что давайте не будем ходить вокруг да около. Всю сумму отдайте мне на ремонт.
Я молча распахнула дверь пошире.
— Доброе утро, Татьяна Сергеевна.
Она прошла внутрь так, как заходят не с просьбой, а с проверкой объекта.
— Добрым оно станет, если вы сейчас не начнёте изображать, будто не понимаете, о чём речь.
Из комнаты выглянул Дмитрий — в майке, с лицом человека, который уже всё слышал, но ещё очень хотел верить, что этот скандал происходит у соседей.
— Мам, ты прямо с утра?
— А когда мне приходить? К вечеру у вас, глядишь, и деньги куда-то денутся, и совесть спрячется. Я, между прочим, не для себя стараюсь. У меня стены осыпаются.
— У вас? — переспросила я.
— А у кого, по-твоему? У Папы Римского?
Вот за эту особенность я Татьяну Сергеевну и знала. Если ей требовалась чужая гривна, она преподносила дело так, будто речь шла не о её квартире, а о спасении национального достояния.
Чайник на кухне ещё даже не начал закипать, а она уже расположилась за столом, сняла платок и аккуратно положила его рядом с сахарницей. У неё это был целый ритуал: устроиться основательно, чтобы и разговор сразу приобрёл вес.
На подоконнике стояла стеклянная банка с пуговицами, за окном лениво шуршал редкий мартовский снег, а от плиты всё ещё тянуло запахом вчерашней жареной картошки.
Обычный день. Только с явным привкусом денег.
Я включила чайник.
— И откуда же вы это услышали?
— Ой, Марина, не смеши меня. Вы не на Луне живёте. Дмитрию на карту деньги пришли, вот я и узнала.
Дмитрий кашлянул как-то виновато.
— Не пришли, а перевели.
— Не цепляйся к словам. Деньги — они и есть деньги. А мне ремонт нужен сейчас. Срочно.
Чайник начал гудеть.
Я повернулась к мужу.
— Дмитрий, ты сам ей сказал?
Он уставился в окно с таким напряжением, будто именно там сейчас должен был появиться правильный ответ.
— Ну… я сказал, что премию дали.
— Премию? — тут же оживилась Татьяна Сергеевна. — Скромно ты это называешь. Такие суммы нынче каждый день на голову не падают.
И вот тут мне стало уже по-настоящему интересно.
Размер суммы мы никому не озвучивали. Ни дочери, ни соседке с восьмого этажа, которая узнавала новости раньше почтальона, ни даже двоюродной сестре Дмитрия, большой любительнице считать чужие семейные доходы.
Мы собирались заменить окна и проводку. Просто хотелось наконец жить без этого цирка: включаешь чайник — и люстра в коридоре начинает подмигивать, как дама на танцах в 1987 году.
Я поставила перед свекровью чашку.
— Очень интересно. И какая же, по-вашему, там сумма?
Она взяла чай уверенно, будто ей не чай подали, а подтверждение её прав.
— Не начинай придираться. Ольга сказала, что сумма приличная.
Дмитрий сразу нахмурился.
— Какая ещё Ольга?
— Обычная. Из конторы.
Она произнесла это небрежно и тут же опустила взгляд в чашку, будто речь шла о какой-то мелочи. Но я давно поняла: когда человек слишком старательно делает вид, что сказал пустяк, именно в этом пустяке и спрятано самое главное.
— Из какой именно конторы? — уточнила я.